неотвратимо поднималась в ней. Она была в ужасе. Ей явно сейчас не до работы, в себя бы прийти. И дед… как это он уезжает? Как это она без него?
— У меня важные дела, — сказал дед, поднимаясь со своего места.
— Какие дела?! Какие дела могут быть важнее… — начала было она, но он тут же перебил.
— Важнее тебя? — дед прищурился. — Девочка моя, в этом мире полно дел поважнее тебя. Так что хватит пищать и лить крокодильи слёзы. Половина дуплекса теперь твоя, делай с ней что хочешь.
— Дед… Не бросай меня…
— Ты останешься здесь. И ты ж у нас самая умная: завела себе женишка и друзей себе под стать, не пропадёшь. А главное, у тебя теперь есть долг и служба. Если кто-то постучит в твою дверь, ты откроешь. И если сверху скажут использовать твой хил, ты не откажешь. Только попробуй меня подставить и что-то выкинуть!
— Я… я не… — она замотала головой, пытаясь стряхнуть с себя этот приговор.
— Не надо мне твоих всхлипов! — резко сказал Светозар. — Ты должна заслужить своё место в этом мире, стать полезной и стать той, кто спасает и творит добро. Всё, пререкания окончены. Я пошёл спать, мне утром рано вставать.
И вот она осталась одна. С этими словами, которые легли на грудь холодным грузом. С домом, который вдруг стал пустым и совершенно чужим. С проклятым даром, который теперь ощущался не даром, а кандалами.
Сказать, что Веде было паршиво — значит ничего не сказать. Её разрывало сразу в нескольких направлениях: за то, что она, упрямая идиотка, не послушала деда и вляпалась по самые уши; за то, что он с ней так говорил; за то, что он уезжает, бросает и оставляет её совсем одну.
Дар перестал быть её. Он превратился в инструмент, которым будут пользоваться без спроса и без жалости. Ей придётся снова и снова умирать за других, пропускать чужую боль сквозь себя, и отказать она не сможет. Кто-то со стороны, конечно, скажет: «Ой, да заткнись ты, не ной, всем сейчас тяжело». Только вот найдётся ли в этом грёбаном мире ещё хоть один человек, который за неделю хлебнул столько дерьма и всё ещё стоит на ногах? Найдётся ли такой альтруист, способный страдать за других раз за разом и не сломаться?
Ей нужно было переварить всё целиком от боли до осознания, пройти путь от отрицания до принятия, от ярости до смирения. И путь этот обещал быть не прогулкой по пляжу, а походом босиком по битому стеклу.
Веда не сомкнула глаз. Всю ночь она пролежала, умываясь собственными слезами. Слышала, как дед скрипнул кроватью, зашаркал по дому, позавтракал в одиночестве, задержался у лестницы и, так и не дождавшись, что она спустится его проводить, просто ушёл. Ушёл надолго. Его звал Улей. А она ведь знала, что такое зов Улья. Стикс никогда не просит о чём-то, он именно что приказывает знахарям. Забирает их, вытягивает, словно корни из земли, и отправляет туда, где их знания и помощь нужнее.
А Веду Улей пока не звал. Он её швырял, метал, пинал и закалял. С первого дня в этом странном месте она только и делала, что огребала, будто её выдали на съедение судьбе. Но, несмотря ни на что, она действительно становилась сильнее. Форт Воля стал домом, а теперь ещё и тюрьмой, впрочем уходить отсюда она пока была не готова, сил на это попросту не было и в одиночку бежать тоже больше не хотелось.
Прошло два дня. Два долгих и тоскливых дня. Всё это время Веда пролежала в кровати, как выброшенная на берег медуза: не ела, не пила, ничего не делала, только смотрела в окно, как солнце всходит и взрывается на горизонте. Потом, будто очнувшись, принялась за уборку, затем привела в порядок себя. Захотелось пойти в ресторан и пить дорогущее вино. Захотелось общения. Лишь бы с кем-то поговорить, потому что собственные мысли она уже выносить не могла. И когда настроение начало подниматься от лёгкой суеты и предвкушения, в дверь позвонили. У неё ёкнуло в груди, сердце споткнулось, а потом врезалось в рёбра. Она едва не скатилась по ступеням и выпорхнула на крыльцо, словно мотылёк на свет. Нутром она чувствовала, что это не случайный гость, а кто-то свой. Возможно, Фионка или же дед всё-таки вернулся. Но на пороге стоял… Кто-то высокий, в камуфляже, с букетом пышных розовых пионов, который полностью скрывал лицо незнакомца.
— Здравствуйте, девушка, — раздался хрипловатый, до боли знакомый голос. — Вам тут доставочка. Получите и распишитесь. Оплата принимается исключительно поцелуем.
Уж убрал букет от лица и, конечно, самодовольно улыбнулся.
— Ничего себе! — Наигранно возмутилась блондинка. — Я ещё и платить должна?! — Она потянулась руками к цветам, но краем глаза заметила на себе чей-то пристальный взгляд. Через дорогу, в пяти дуплексах от неё, какая-то женщина в широкополой садовой шляпе смотрела на них с Ужом и сосредоточенно поправляла свою клумбу с пионами. Теперь стало предельно ясно, где именно он раздобыл этот роскошный букет.
— А ты тянись не к букету, а ко мне, красавица. — Он спрятал цветы за спину и, не теряя времени, подтянул её к себе одной рукой.
Она поднялась на носочки и поцеловала его, и они тонули в этом поцелуе почти неприлично долго.
— Может, всё-таки с крыльца уйдём?.. — прошептала она, еле отлипая от него.
Он не ответил, а просто, не выпуская её из объятий, покачиваясь, словно пьяный от встречи, шагнул внутрь.
— Поставлю… эм… в банку. — Веда смутилась. — Вазы-то у меня нет…
Она отвернулась к кухонному островку, но тут же почувствовала, как он обнял её сзади, прижал спиной к себе и начал целовать в щёку, в шею и чуть ниже.
— Уууууж, подожди-и-и… — она захихикала и попыталась вырваться, хотя совсем этого не хотела.
Он, скрипя сердцем, отпустил её, прошёлся по комнате, засунув руки в карманы, и хищно принялся наблюдать за ней.
— А как ты узнал, что я люблю пионы? — спросила Веда, наливая воду в банку и пряча улыбку.
— Хм… когда ты вцепилась мне в горло, милейший момент, кстати, я заикнулся про букет, и ты вдруг вспомнила запах пионов. Ну я и подумал, что они тебе нравятся. — Уж почесал бровь.
— Ментаты и такое умеют? Впечатляет… — с удивлением сказала знахарка.
— Развитый ментат — это почти что телепат, моя милая, — он посмотрел на неё так, будто уже читал её мысли.
— Не смей читать мои мысли! — выпучила она глаза, блестящие
