class="p1">— Хм, действительно выглядит красиво. Неудивительно, что в прошлой жизни Мо Жань любил связывать тебя, прежде чем хорошенько оттрахать. Иногда стоит поучиться у него, во всяком случае, в этом деле он весьма искушен.
Улыбка Ши Мэя выглядела все такой же нежной и мягкой, как и прежде. Кончики его пальцев медленно прошлись по нижней челюсти Чу Ваньнина, губам, переносице, и в конце легли на закрытые черным шелком глаза.
Все тем же теплым и мягким тоном, от которого нормального человека давно бы пробил холодный пот, он произнес:
— Учитель, скорее просыпайся. Я… только что придумал очень интересный трюк. Когда ты очнешься, почему бы нам вместе не позабавиться?
Глава 247. Гора Лунсюэ. Письма[247.1]
Предупреждение: 18+ сомнительное согласие на действия сексуального характера
Чу Ваньнин лежал на кровати, его разум был затуманен, в голове временами то прояснялось, то все опять становилось нечетким и размытым.
До его спутанного сознания доносились обрывки перепалки двух людей, по голосам очень похожих на Ши Мэя и Мо Жаня, однако вскоре звуки ссоры стихли и остался лишь свист ветра в ушах.
Через какое-то время он почувствовал, что лежит на теплой и мягкой постели и рядом с ним кто-то разговаривает. Казалось, его тело погрузилось на дно безбрежного океана, и через толщу воды до него доносятся приглушенные звуки чужих голосов. Изредка ему удавалось расслышать несколько слов или короткую фразу — что-то о прошлой жизни и учителе… Он смутно понимал, что, кажется, это был голос Ши Мэя, но у него не было сил что-либо анализировать, и очень скоро все эти слова рассеялись подобно предрассветной дымке.
Как капли дождя, питающие реку, что впадает в море, его воспоминания о прошлой жизни постепенно дополнялись, становясь все более подробными и ясными.
В своих грезах он увидел крытую веранду, что окружала Павильон Алого Лотоса Пика Сышэн. Эта часть галереи была полностью скрыта от посторонних глаз за переплетенными ветвями и цветами глицинии. С каждым порывом ветра сорванные с плетей цветы подобно душистому снегу медленно падали вниз, наполняя все вокруг благоуханием весны.
Он сидел на веранде за каменным столом и писал письмо.
Правда, возможности отослать это письмо у него не было. Наступающий на бессмертных Император не позволял ему общаться с посторонними людьми, а также держать голубей или любых других животных. Кроме того, территория Павильона Алого Лотоса со всех сторон была опутана наложенными в несколько слоев бесчисленными охранными и заглушающими звук заклинаниями.
Но Чу Ваньнин все равно писал. Бесконечно одинокий человек, на годы заключенный в одном месте, которому, скорее всего, придется прожить так всю жизнь, — было бы ложью сказать, что ему не было тоскливо.
В письме Сюэ Мэну не было ничего особенного — обычные житейские мелочи вроде простых вопросов о том, как обстоят дела в последнее время, все ли благополучно, что творится в мире под солнцем и луной и как поживают старые друзья.
Вот только у него давно не было старых друзей.
Наверное поэтому это письмо писалось очень медленно и не могло похвастаться богатым содержанием. В процессе его написания, Чу Ваньнин на какое-то время потерялся в собственных мыслях, вспомнив о тех мирных днях, когда все три его ученика были рядом с ним, и он обучал их держать в руке кисть, писать стихи и рисовать.
Сюэ Мэн и Ши Мэй схватывали на лету, а вот Мо Жань мог три-четыре раза написать один иероглиф по-разному и везде ошибиться, так что приходилось обучать его на личном примере.
Что же они учились писать тогда?
Чу Ваньнин погрузился в воспоминания, пока кисть в его руках медленно двигалась, и тушь красиво ложилась на бумагу для каллиграфии[247.2].
Сначала он написал: «Тело подобно дереву бодхи, а сердце чистому зеркалу[247.3]», потом: «Жизнь человека не имеет глубоких корней, несется по ветру словно пыль по меже[247.4]». Каждый росчерк кисти был идеально выверен и аккуратен.
Писал ли он книгу или просто письмо, каждое написанное им слово было безупречно четким и канонично выписанным, ведь в глубине души он всегда боялся, что будущие читатели неправильно его поймут, а ученики, переписывающие их, могут усвоить неверную манеру письма.
Не зря говорят, что иероглифы похожи на людей, и костяк этих был исполнен высокомерия и гордыни.
Он написал «где мой старый друг», написал «моря широки и далеки горы[247.5]».
Налетевший порыв ветра подхватил опавшие лепестки глицинии и раскидал их по цветной бумаге[247.6], превратив ее в подобие изысканного акварельного наброска, который было жаль небрежно смахнуть. Он смотрел на это буйство красок, прекрасные бледно-фиолетовые лепестки, и кончик кисти неспешно закружился, выводя: «Мечтаю, проснувшись однажды, смотреть на моросящий дождь[247.7]. Реки и горы, как и прежде, согреты лаской старой привязанности[247.8]».
Заурядные и ломаные рифмы в двухстрочном стихе.
«Хочу быть подобен звезде, а ты будь подобен луне, чтоб каждую ночь были рядом, как блики на чистой воде[247.9]».
Он все писал и писал, и постепенно его взгляд все больше смягчался, словно эти строки вернули его в то мирное и прекрасное время, что навеки осталось в прошлом.
Поднявшийся ветер зашуршал тонкими листами бумаги. Чу Ваньнин так увлекся, что забыл прижать их как следует бруском, и с новым сильным порывом ветра они взмыли в воздух, быстро разлетевшись в разные стороны. Теперь исписанные листы в беспорядке лежали под послеполуденным солнцем, почти не прикрытые тенями, что отбрасывали благоухающие плети цветущей глицинии.
Чу Ваньнин отложил кисть и, вздохнув, принялся собирать разбросанные по полу письма и стихи.
Один за другим, листы бумаги опускались на лужайку, на каменные ступеньки, на опавшие лепестки, листья и траву. Он как раз потянулся подобрать один из унесенных ветром на усыпанную благоухающими лепестками полянку листков.
Внезапно в поле его зрения появилась красивая мужская рука с длинными пальцами и четко очерченными суставами, подхватившая страницу, за которой он потянулся.
— Что ты пишешь?
Чу Ваньнин на миг замер, после чего поспешил распрямить спину. Перед ним стоял высокий и статный красавец, а если точнее, Наступающий на бессмертных Император Тасянь-Цзюнь, который неизвестно когда успел ступить на территорию Павильона Алого Лотоса.
— Ничего важного, — ответил Чу Ваньнин.
Мо Жань был одет в расшитое золотом черное парадное одеяние, на голове венец с девятью нитями жемчуга, а на большом бледном пальце все еще находилось массивное кольцо
