Тушите свет! Такого вы ещё не видели…Уверены, что готовы на это смотреть?
Эшесс старался как можно быстрее миновать императорскую стражу. Нассаримы, не переставая, салютовали ему пиками всю дорогу, от входа в галерею и до покоев императора. На кончике каждой такой пики – яд нагари…
Эшесс усмехнулся. Ему яд нагари не страшен, тем более, когда есть собственный… У заламина всегда наготове кое-что пострашнее, чем отрава. Гибкое жало. Враги презрительно, с ненавистью, а рабы, корчась от страха, называли его «колючкой».
«Небытие или блаженство?» – коронный вопрос заламина, которого все боялись до ужаса. Когда заламин так спрашивал, это означало одно из двух: смерть или вечное рабство. Именно так это и переводилось с наггеварского на все известные языки: «Смерть или рабство?». Некоторые предпочитали смерть. Избравшим второе дарили жизнь, и они попадали в пожизненное рабство… Подчинять, усмирять, порабощать, принуждать – у наггеваров в крови. Это доставляло наггам и заламинам ни с чем несравнимое удовольствие. А причина крылась в яде, сочащемся из гибкого жала… Ядом парализовали жертву, убивали или заставляли забыться в гипнотическом дурмане. Всё зависело от дозы и состояния наггевара…
Мягкий ковёр заглушал шаги. Давненько Эшесс не появлялся при дворе. А ведь он – плоть от плоти нагга-императора. Долгих три сэптимеля заламин находился в опале, будучи изгнанным из дворца. Сам император приговорил своё дитя к службе на границе у галактических ворот. Так сложились обстоятельства… Неужели его помиловали?… Гонец императора прибыл в Тигриную Пасть и сообщил, что принц-заламин прощён, а Великий Нагг желает видеть его. И вот он здесь!..
Эшесс невольно ускорил шаг. Сквозная галерея дворца тянулась почти на два акмеля[4] вглубь. Приходилось идти внутри коридора из застывшей как изваяния императорской стражи. Нассаримы выказывали почтение, но при этом настороженно провожали его взглядами, пока он шёл между рядами. Эшесс не видел, но чувствовал – красные глаза с вертикальными зрачками упирались ему в спину и буравили ледяным подозрением… Такая у них обязанность – подозревать всех.
Принц убеждал себя, что опасаться нечего, кроме немилости императора… Хотя, когти у нассаримов выдвигались и становились как ножи. С другой стороны, куда нассариму против заламина, со своим, смешно представить, хоботком. Это сейчас, по дворцовому этикету, Эшесс был вынужден прятать гибкое жало под одеждой. Только нагг-император и прочие высокопоставленные нагги имели право демонстрировать сей орган в пределах дворца. Однако за его пределами, и особенно на границе, никто из заламинов не скрывал предмет своей гордости – непревзойдённое по степени вероломства оружие; важный орган убийства и размножения.
Нассаримы уважительно кланялись, с одинаковыми гримасами на чешуйчатых тёмно-зелёных мордах… Одна фигура отделилась от остальных и выступила ему навстречу. Эшесс от удивления приостановился.
«А этот что здесь делает?»
Ему кланялся префектор[5] первого округа – нассарим Щитор. Тот самый нассар-нола[6] Шэгши – его сладкой змейки… Приятные воспоминания захлестнули Эшесса, наполняя теплом жало. Оно зашевелилось, едва не выдав принца. Он сделал над собой усилие и задышал ровнее. Император ждал его… Щитор поклонился напоследок и отступил с пути заламина. Он не мог ничего знать…
Наконец, Эшесс достиг сторожевых колонн из ребристого камня, увешанных кожами последних императоров, и остановился у входа в покои Великого Нагга… Внешняя часть двери, снабжённая индикаторами крови, распахнулась перед ним, едва он ступил на линию-сенсор. Принц-заламин вздохнул, пытаясь утихомирить сердца, стучавшие наперебой, словно колокол соревновался с набатом, и вошёл, окунувшись в световую завесу…
Император стоял на ступеньках возвышения перед спальней. Такой, каким он его запомнил, после вынесения приговора… Уверенный и властный, великолепный в своей расшитой самоцветами мантии. Внушительное жало императора, украшенное итильским перламутровым жемчугом, чуть подрагивая, вытянулось навстречу вошедшему… Нагг с облегчением выдохнул, и воздух замерцал прозрачным маревом от термического дыхания…
«Тоже волнуется», – удовлетворённо отметил Эшесс, разглядывая императора.
Давненько они не виделись… Золотисто-зелёная кожа нагга – признак высокого происхождения лоснилась от ароматических растираний. Чешуя, не такая грубая, как у нассаримов, и гораздо светлее, сияла подобно измариллам[7]. Эшесс почти и забыл лики высокорожденных. На границе приходилось иметь дело только с незнатными заламинами, нассаримами и рабами… Принц спохватился и преклонил колени.
– Ты простил меня, наггер-апа?
Император приблизится, поднял его и заключил в объятия, поглаживая по спине жалом.
– Дитя! Я твой С-Рэшаш-апа, как и раньше… Да, я простил тебя. Ты славно послужил на границе. Мне донесли. На ближайшем сэптиме императора[8] тебя провозгласят иситар-ситом.
Эшесс недоверчиво заглянул ему в лицо:
– Ты назначил меня иситар-ситом?
Принц-заламин нахмурился, а родитель ласково улыбнулся.
– Тебя это удивляет, дитя?
– Но… Ты собирался назначить заламина своего единорожденного…
Нагг задумчиво потрогал жало.
– Планы изменились. Я не просто вернул тебя…
Эшесс отступил на шаг и поклонился, смиренно целуя руку императора.
– Благодарю, мой господин!
– … А чтобы ты защитил нас…
С-Рэшаш взял ладонь заламина и положил себе на живот. Эшесс вздрогнул от неожиданности и напряжённо сглотнул. Вот оно что!
– Когда?
Новость ошарашила принца.
– Девять сэптимов назад я ощутил его. Ты понимаешь, что это значит. Маленький нагг готов к пробуждению. Поклянись мне…
Гибкое жало императора опустилось на плечи иситар-сита, обвилось вокруг шеи, заставляя Эшесса смотреть прямо ему в глаза. Заламин повиновался, ощущая холодок в груди. Он не забыл, что случилось с предыдущим иситар-ситом императора – единокровным Эшесса от старшей адзифи-моа. И никогда не забудет…
Первое дитя императора – принц Зерасс, был наставником принца. Он рос под его присмотром… Эшесс любил единокровного и до сих пор горевал, не веря, что это произошло. Зерасс был иситар-ситом прежнего наггеши-наследника, а потом убил того, два сэпта назад.
В глубине каждого из своих сердец Эшесс одобрял поступок единокровного… Наггеши – гадёныш не многого стоил, и как нагг, и как будущий император. Именно по навету змеёныша Эшесса выгнали из дворца за абсолютно ничтожную провинность и сослали на границу. В немилости он провёл три долгих сэптимеля вдали от императора, в должности простого звёздного инспектора. Он бы собственным жалом удушил гада, если бы единокровный не опередил его. Лучше смерть, чем служить недостойному императору… Но Зерассу не позволили даже умереть. Бывшему иситар-заламину отрубили жало и отправили на каторгу, заклеймив как раба. А потомство умертвили, всех до единого. Таково наказание за убийство наследника… И Эшесса не было рядом. Под страхом смерти ему запретили приближаться к центральному округу и дворцу…
– Скашши, Эшшессс, – прошипел император.
– Я польщён оказанной честью, мой господин, – так полагалось ответить, чтобы не придушили. – И не обману доверие. Клянусь!
– Бесспорно, дитя.
С-Рэшаш сильнее проявлял змеиную сущность, когда зародыш дремал в нём, ожидая нужного гормона. Маленький нагг развивался только после спаривания нагга с нагари…
Эшесс отогнал неприятную мысль и спросил, уже зная ответ:
– Кому из нагари-нагарати посчастливилось на этот раз, С-Рэшаш-апа?
Император убрал жало и отошёл, важно покачивая им при ходьбе. Уселся на мягком возвышении, жестом приглашая иситар-сита расположиться на ступеньках, чуть ниже.
– Прекрасная Шэгши из семейства Шуон-чи.
Дышать стало больно, словно в глотку насыпали колотого льда. Эшесс стиснул зубы, стараясь хранить спокойствие.
– Ты проводишь её ко мне, когда наступит вечер…
– Слушаюсь, мой господин…
Император благосклонно кивнул.
– С-Рэшаш-апа, дитя.
– Конечно, наггер-апа.
Эшесс не расслаблялся. Он понимал, что там, где стелют нагги, и особенно император, чересчур жёстко спать…
– Ступай, иситар-сит. Навести адзифи-моа. Она ждёт. А мне надобно совершить омовение с молоком и цветочной пыльцой перед таинством пробуждения…
Эшесс с поклоном вышел и, не помня себя, преодолел обратный путь между шпалерами почётного караула. Внешне он казался спокойным, а внутри него всё клокотало от ярости. Принц-заламин жалел, что у него нет клыков, как у нагари или, на худой конец, когтей, как у нассаримов, чтобы вцепиться в кого-нибудь и разодрать…
«Шэгши – моя! И только моя!» – пронеслась в голове ревнивая мысль.
