станции… Мы тронулись. Но само путешествие показалось мне чудовищно долгим.Дорога была одноколейной, и наш пассажирский состав то и дело загоняли на запасной путь, где мы по полчаса, а то и по часу, пропускали встречные товарняки. И не сказать, чтобы встречных поездов было много — скорее, наоборот — но все-же они здорово тормозили нас.Но делать было нечего — пришлось смириться.
Я сидел у окна, глядя на проплывающие мимо пейзажи. Весна вступала в свои права. Поля уже подернулись нежной, изумрудной дымкой молодой зелени, в перелесках цвела черемуха. Эта мирная, спокойная красота должна была бы умиротворять, но она лишь бередила душу, а мысли мои в это время витали далеко-далеко отсюда.
Тревога об Ольге, на время забытая в дорожной суете, вернулась с новой силой. Почему она уехала? Ведь у нее не было такого намерения… Что заставило ее сорваться с места и броситься в столицу? Может… может, в этом замешан другой мужчина? Она молода, красива, а теперь еще и богатая невеста — лакомый кусок для любого столичного хлыща. Да, мы были повенчаны перед Богом, наспех, почти тайно… но что значит этот перед соблазнами светского общества? А вдруг ей сказали, что я погиб? Сообщили, что она — богатая сирота, теперь снова свободна? Эти мысли жалили, как скорпионы, мешались с тревогой и горечью, и я с нетерпением ждал, когда же этот бесконечный путь, наконец, закончится.
В Москву мы прибыли с опозданием почти на сутки. Но едва я, сопровождаемый молчаливым Соколовым, ступил на перрон, как тут же оказался в объятиях огромного, похожего на медведя, человека в дорогом сюртуке.
— Владислав Антонович! Живой! Здоровый! — гремел бас Василия Александровича Кокорева. Он с силой хлопал меня по спине, и его широкое, бородатое лицо сияло искренней, неподдельной радостью.
— А мы уж тут всякого надумались! Год от тебя ни слуху, ни духу! Думали, сгинул где в своей Сибири!
Я с трудом высвободился из его объятий, коротко представив ему ротмистра, на которого купец лишь мельком глянул, тут же потеряв всякий интерес.
— Дела были, Василий Александрович. Большие дела, — усмехнулся я.
— Да уж догадываюсь! Ты же, чертяка этакой, без большой кутерьмы не можешь! — он экспансивно подхватил меня под руку. — Ну, да что ж мы здесь торчим! Поехали! В трактир к Тестову! Там и поговорим, как люди! Поросеночка знаменитого отведаем, щец с головизною похлебаем!
Трактир Тестова встретил нас шумом, гамом и густым запахом вкусной, сытной еды. В огромном, полном народа зале гремел румынский оркестр, а услужливые половые в накрахмаленных рубахах летали между столами, разнося дымящиеся блюда. Трактир Тествоа — самое «купеческое» заведение Москвы — был весь устроен под вкус московских негоциантов. Он даже назывался нарочито «трактиром», а не «рестораном». Местные воротилы отдыхали тут душой, находясь в кругу своих — без чиновников, без дворян, и уж тем более — без прочей шушеры.
— Значит так, любезный! — скомандовал Кокорев подбежавшему половому. — Вот этих господ — он указал на жандармов — угости «по-нашему», я потом оплачу. А нас с господином Тарановским препроводи в отдельный кабинет — нам потолковать надо!
Едва за нами закрылась дверь, с лица Кокорева тут же слетела маска веселья. Он тяжело рухнул на диван и, распустив галстук, вытер платком потный лоб.
— Ох, Владислав Антонович… тяжело! — выдохнул он. — До ручки доходим, ей-богу!
— И что же у вас не так? Рассказывайте, любезнейший Василий Александрович! Может, поможем горю! — подбодрил его я.
И он начал рассказывать о том, что творится на железных дорогах ГОРЖД. Увы, дело управления такой громадой оказалось очень и очень непростым.
— Представляешь, — кипятился он, — на той неделе состав с зерном из Рязани до Москвы две недели шел! Две недели — двести верст! Сначала паровоз сломался — бригада пьяная была, котел сожгли. Ждали, пока из Москвы другой пришлют. Потом едва со встречным почтовым не столкнулись. Беда наша главная — сама дорога: она у нас вся одноколейная. В один путь. Чтобы двум поездам разойтись, один должен часами стоять на разъезде, пропуская встречный. А связи-то никакой! Начальник станции в Коломне и понятия не имеет, вышел ли поезд из Рязани. Ждет, боится лоб в лоб столкнуться. И вот стоят составы, груженые добром на сотни тысяч, стоят сутками, пар жгут, время теряют! А время — деньги! Убытки такие, что волосы дыбом встают! Мы из-за этих проклятых разъездов больше теряем, чем от всех воров вместе взятых! Хоть вторую колею прокладывай, да где ж на это денег взять? Тупик!
Василий Александрович, с потемневшим от огорчения лицом, откинулся на спинку дивана и опрокинул в себя рюмку померанцевой водки.
— А в довершение всего, Владислав Антоныч, ты не поверишь: когда состав прибыл, оказалось, что половина груза по дороге… испарилась! Просто исчезла! Концов не найдешь! Убытки — страшные! Воруют все, от начальника станции до последнего стрелочника! А порядка — никакого. И так — везде, — закончил Кокорев, залпом осушив рюмку водки. — Везде! Денег вбухали — миллионы! А прибыли — кот наплакал. Одни убытки да жалобы.
Слушал я эти жалобы, и не мог отделаться от чувства дежа вю: полтораста лет прошло, а истории — все те же самые! Коррупция, неумелое управление, воровство, бардак… «Не по Стеньке шапка. А ведь Кокорев — из лучших наших управленцев на сегодняшний день!» — грустно подумал я.
Надо ему подсобить. А то совсем мужик изведется.
— А что, если я скажу вам, Василий Александрович, что все это можно исправить? —спокойно сказал я, поддевая на вилку кусок отменной холодной осетрины.
Он уставился на меня с недоверием.
— Как? Нового министра назначить? Или всех воров перевешать?
— Проще, — я взял салфетку и макнул перо в чернильницу. — Нужно просто поменять правила. Ведь прежде всего нужно что? Правильно, чтобы доход был. А как его найти?
— Как? — повторил Кокорев, наливая себе померанцевой водки. — Будешь?
— Нет, спасибо. Чтобы был доход, нужен оборот. Надо увеличить грузопоток по дороге. Для этого надо сделать две вещи. Во-первых, изменить ценообразование.
Взяв салфетку, я начал черкать на ней схему будущего обогащения ГОРЖД.
— Смотри — вот ваши тарифы. Вы берете плату в зависимости от ценности груза. За пуд шелка — рубль, за пуд чугуна — копейку. Это же глупость! Какая паровозу разница, что тащить? Вес и объем — вот что главное!
