А за ценность груза пусть платит тот, кому это нужно. Введем страхование. Хочешь застраховать свой шелк от утери — плати дополнительно. И это, — я усмехнулся, — будут для нас новые, чистые барыши.
Кокорев молчал, глядя на мою салфетку.
— Но главное, — добил я его, — сами тарифы нужно не повышать, а резать! Вдвое!
— Да ты с ума сошел! — взорвался он. — Мы и так едва концы с концами сводим!
— Вот именно! — я стукнул кулаком по столу. — Ваши тарифы — грабительские. Поэтому фабрикант предпочитает везти свой товар на лошадях, неделями, а не на ваших поездах. Это долго, но дешевле! А если мы снизим цену, к нам хлынет такой поток грузов, о котором вы и не мечтали! Мы потеряем на цене, но вдесятеро выиграем на объеме! Будем оборотом брать.
— Так а как его, объем-то этот, обеспечить? У нас и паровозов, и вагонов — не мильен!
— А для этого, дорогой Василий Алексаныч, надобно ввести «американскую систему»!
И тут я объяснил ему порядок.
— Проблема первая — паровозы, — начал я. — У вас каждая бригада приписана к своему локомотиву. Паровоз — их дом, их корова. Они его холят, лелеют, никого к нему не подпускают. А когда машинист заболел или просто устал — паровоз стоит. Вместе с целым составом. Верно?
Он изумленно кивнул.
— А по-американски — паровоз ничей. Это просто тягловая сила. Машина. Одна бригада довела состав до станции, отцепилась и пошла спать. А ее место тут же заняла свежая, отдохнувшая бригада, села на тот же самый паровоз и повела состав дальше. Никаких простоев. Поезда должны ходить, а не стоять.
— Но… но ведь так они машину угробят! — возразил он. — Чужое — не свое!
— Для этого есть ремонтные бригады на станциях, — парировал я. — Их задача — чинить, а дело машинистов — ездить. Каждый должен заниматься своим делом.
Кокорев замолчал, обдумывая услышанное.
— Проблема вторая — одноколейка. Вечная беда, из-за которой поезда часами ждут на разъездах. Решить ее просто. — Я начертил линию. — Телеграф. На каждой станции, у каждого стрелочника. Чтобы дежурный по станции знал точно, где находится каждый поезд на его участке. Чтобы он мог управлять движением не вслепую, а по четкому графику. И график должен исполняться не-укосни-тель-но!
Кокорев молчал, потрясенно глядя на мою исчерканную каракулями салфетку. Он, практик, делец до мозга костей, мгновенно оценил всю мощь и простоту этих идей. Восторг на его лице сменился азартом.
— Боже мой… Владислав… да ведь это… это ж форменная революция! — торжествующим тоном прогудел он. — Это ж золотое дно! Если хоть половина из этого сработает, мы не то что из убытков вылезем — мы озолотимся!
— Вот и я о том же, Василий Александрович, — усмехнулся я. Рад был видеть, что он не утратил своей купеческой хватки.
И, пользуясь моментом, пока он был еще под впечатлением, я решил перейти к главному. К тому, ради чего я на самом деле и искал этой встречи.
— А теперь, — сказал я, отодвигая в сторону тарелки, — давай поговорим о настоящих деньгах. О настоящих дорогах.
Он удивленно посмотрел на меня.
— Я говорю о Сибири, — продолжил я. — Я ехал оттуда почти два месяца. И я видел эту землю. Это не просто край, это континент. И этот континент умирает без дорог.
Я рассказал ему все. О своей идее Ангаро-Ленской ветки, о богатствах Бодайбо, которые теперь, после собрания, были полностью в моих руках. И о том, что это золото должно стать не просто мертвым капиталом, а топливом для великой стройки.
Тут раскрасневшийся от «померанцевой» Кокорев поглядел на меня с нескрываемым скептицизмом.
— Ты, Владислав Антоныч, конечно, «голова», и широко шагешь. Но строить дорогу через всю Сибирь — ну эт ты шалишь! Там пространства-то какие? Жуткие версты!
— Ну так не все сразу! Мы начнем с Урала, Василий Александрович, — с жаром возразил ему я. — Доведем дорогу до Екатеринбурга. Там грузов — море, а везут все дедовским способом — на барках. Копят грузы весь год, чтоб затем, весной, в неделю половодья все вывезти. В неделю! Со времен Петра I ничего не переменилось. Только построим туда дорогу — ее завалят грузами! Но это — только первый шаг. Дальше — Тюмень, Омск, и так до самого Иркутска. Великий Сибирский Путь.
Кокорев слушал, и его лицо становилось все серьезнее. Это был уже не просто разговор о прибыли. Это был разговор об Империи.
— Чтобы построить такую дорогу, — сказал я, — нам нужно три вещи. Деньги, воля и дешевые рельсы.
— Ну, «воля» — будет, — кивнул он, имея в виду связи при дворе и в министерствах. — Деньги… — он посмотрел на меня, — я так понимаю, теперь тоже будут. А вот с рельсами беда. Демидовы и прочие уральские тузы дерут за них втридорога. Бельгийские — и то дешевле. Казна, понятное дело, платит, — а вот мы разоримся. Нам надобно деньги считать!
— Мы не будем у них покупать. Мы сделаем их дешевле, — ответил я.
И я рассказал ему свой план. О модернизации уральских заводов. О вложении денег в новые технологии — прокатные станы, томасовский процесс, строительство паровых экскаваторов и лесопилок для шпал. Об использовании динамита для прокладки тоннелей.
— Мы не просто построим дорогу, Василий Александрович, — закончил я. — Мы сначала устроим под нее целую новую промышленность. Здесь, в России. На русские деньги и русскими руками.
Он долго молчал, переваривая услышанное. Грандиозность замысла, казалось, ошеломила даже его, человека, привыкшего мыслить миллионами.
— Ты… ты просто дьявол, Тарановский. Но как, скажи на милость, как все это осуществить? — Кокорев вскочил и зашёл по кабинету трактира. — Это же… это же годы! Десятилетия! Нужны тысячи рабочих, инженеров, подрядов…
— Нужно начать, Василий Александрович, — спокойно ответил я. — И начать с умом. Не распылять силы. Ударить в двух точках одновременно.
Я снова взял салфетку.
— Смотри. Вот Урал. Вот Казань. Мы не будем тянуть одну нитку годами. Мы начнем стройку сразу с двух сторон, навстречу друга другу. Одна бригада идет из Екатеринбурга на запад. Вторая — от Казани на восток. Они встретятся где-то вот здесь, у Камы. К моменту «схода» уже должен быть
