Белкиных и еще кое-каких ребят. А вот Кирюхе Лобанову с Михой не повезло… Их поставили в наряд. Оставили в училище и Игорька Лапина. Тому, правда, повезло чуть больше, чем Киру с Михой. Игорек дежурил на КПП, так что его разлюбезная Леночка могла его навестить.
Кир сегодня послушно чистил картофан всему училищу в наряде по кухне, Миха стоял на ненавистной «тумбочке», недовольный тем, что у него обломилась свиданка с его ненаглядной Верой, Игорек с Леночкой украдкой болтали на КПП…
А я, свободный вплоть до самого окончания увольнительной, сидел на нашей крохотной, но такой любимой кухне в «хрущобе» у метро «Юго-Западная» и с наслаждением уплетал бабушкин борщ. Со сметаной, да с чесночными пампушками! Просто объедение!
— Возмужал-то как, Андрюшка! — бабушка Фрося, вытерев руки фартуком, потрепала меня по коротко стриженной голове. — Бери еще пампушку! А то чем Вас там кормят… макаронами небось по-флотски…
— Да не, бабуль! Ты чего? — поспешил я защитить родное училище. — В Суворовском очень хорошо кормят!
И зажмурился… Так было приятно снова почувствовать прикосновения этой натруженной и чуть шершавой руки!
От добавочной пампушки с чесночком я отказался. Все же мне еще сегодня предстояло целоваться! Ведь свежее дыхание, как известно, облегчает понимание. А «Рондо» из всем известной рекламы в семидесятые не подвезли… Так что негоже мне дышать на девушку чесноком.
— Здоровяк-то какой вымахал! В плечах косая сажень! — продолжала бабушка, с теплотой и гордостью глядя на меня. — Тебе там генерала еще не дали? Того и гляди, скоро шире отца в плечах бу…
Тут бабуля вдруг осеклась и, пробормотав: «Ой, я ж пирог в духовку поставила!», с неожиданной для ее возраста прытью подбежала к плите.
Я сразу понял: пирог тут совершенно ни причем. Бабуля сунула его туда всего несколько минут назад. И подойти он должен был еще не скоро. Проверять сырое тесто сейчас не было ровным счетом никакой необходимости.
Просто бабуля случайно упомянула того, кого в нашей семье уже давно было не принято называть. Мама и вовсе делала вид, что отца не существует. А если к слову приходилось, говорила: «он». А бабушка, если случайно упоминала об отце по какой-то причине, называла его исключительно «этот». А потом вполголоса добавляла и вовсе непечатные выражения. Она у меня характером была побойчее, чем мама, и за репутацию не тревожилась.
— Скоро, скоро буду генералом, ба! — рассмеялся я, сделав вид, что не заметил бабушкиной оговорки. — Как приказ придет, ты первая об этом узнаешь! А там и до маршала недалеко…
И быстренько попытался перевести тему:
— Кстати, бабуль! А мама-то чего не выходит?
— Приболела мама! — коротко ответила бабушка и, нахмурившись, пожевала губами. Так она делала всякий раз, когда приходилось говорить о чем-нибудь неприятном. — Голова у нее разболелась. В лежку лежит.
— Может, врача ей тогда вызвать? — предложил я. — Что-то часто у нее голова стала болеть.
— Да какой врач? — махнула бабушка рукой. — Анальгин у нас и так имеется. А нового он ничего и не скажет… Я и сама знаю, что с ней. А помочь не могу.
Да уж… Похоже, не очень-то я и перевел тему.
Причина маминой хандры была понятна. И я знал, что анальгином ее точно не вылечить. Равно как и люголем, и банками, и соком алоэ, который, как было принято считать, помогал от всех болезней. Психолога бы сюда, да самого лучшего. Да где ж его взять в семидесятых?
Бабушка, махнув рукой, пошла ставить на плиту большой эмалированный чайник с покоцанным носиком, а я, доедая краюшку черного хлеба, подумал: а может, я смогу помочь? Чай, не чужой человек, а вполне себе взрослый сын. Да и мозгов у меня сейчас побольше, чем было в мои реальные семнадцать!
— Спасибо, бабуль! — я отодвинул от себя пустую тарелку. — Наелся от пуза! Теперь, наверное, до следующего увала есть не захочу!
— Что, уже все? — засуетилась бабушка. — А чаек? Ты погоди чуток, Андрюшка! Сейчас и чаек подойдет!
— Вот к чайку я как раз и вернусь! — коротко пояснил я. — Я сейчас, ба!
Бабушка все поняла. Посмотрела на меня и тепло улыбнулась. И от ее глаз по лицу побежали мелкие знакомые морщинки. Будто солнечные лучики.
Я встал из-за стола и пошел в родительскую комнату.
* * *
— Мам… — осторожно позвал я.
Мама не оборачивалась. Лежала лицом к стене, уткнувшись в ковер. Вся в своих мыслях. С открытыми глазами. Молча смотрела на причудливые листочки и водила по ним пальцем, повторяя рисунок.
Знакомое занятие. Я и сам признаться, любил потупить, глядя на замысловатые ковровые узоры. Как и абсолютное большинство советских детей, чья кровать располагалась у стены. Не раз и не два, а почти каждую ночь перед сном в детстве я отправлялся в увлекательное путешествие по ковру. И когда мне было пять, и когда десять. Да что уж там, и когда оставались считанные дни до вступительных экзаменов в Суворовское…
И совсем еще сопливым пацаном, и уже подростком я водил пальцем по замысловатым сплетениям линий и думал о чем-то своем… Сначала — о том, как бы разыскать конфеты, которые мама куда-то от меня спрятала, и наесться ими от пуза. Потом — как отмыть случайно сожженную сковородку и не получить по шее от бабушки. Мы тогда от нефиг делать решили на пару с дворовым приятелем Пашкой научиться делать конфеты из плавленого сахара и устроили жуткую вонь в квартире и подъезде… И когда волновался: поступлю или нет?
Под такую советскую медитацию всегда обалденно хорошо засыпалось, даже лучше, чем после стакана чая с ромашкой. И, что самое интересное — это занятие абсолютно никогда не надоедало.
— Мам… — снова позвал я.
Мама неохотно повернулась.
— Чего тебе, сынок?
— Бабушка пирог печет! — бодро сказал я. — Скоро уже дойдет. Давай с нами!
Мама покачала головой и снова уставилась на ковер.
— Не хочу, сынок… Кушайте сами с бабушкой. Мне ничего не хочется.
Ясно. Ничего. Сейчас захочется.
Я присел рядом, осторожно взял маму за плечи и развернул к себе. А потом твердо сказал, глядя прямо в родное лицо:
— Мам… Жизнь не заканчивается!
Мама отвела взгляд и ничего не ответила. А потом, будто нехотя, переспросила:
— Что?
— То! — сказал я твердо.
И, решив больше не
