ходить вокруг да около, добавил:
— Мам… Так бывает. Батя поступил так, как поступил. Он виноват.
— Нет, нет, сынок! — вдруг перебила меня мама. И все так же безучастно сказала: — Это все я…
— Ты? — вытаращил я глаза. — А ты-то тут причем?
Губы мамы, сжатые в ниточку, тронула горькая улыбка, больше похожая на гримасу.
— А зачем я ему, сынок? — горестно хмыкнула она. — Лет мне уже не семнадцать… Сорок семь стукнуло. Ты ж знаешь, мы с ним ровесники.
— И что? — удивился я. — Вон у Пашки Корева мама, тетя Рита, лет на восемь отца старше. Ей за полтинник уже! И ничего! Серебряную свадьбу в том году отмечали. Мы ж с тобой и бабулей ходили вместе к Коревым, помнишь?
— Значит, у них так! — коротко сказала мама. — А у нас с па… с ним по-другому. Да ты на тетю Риту посмотри! Она высокая, стройная, ноги от ушей, волосы до… до пояса… На нее даже тридцатилетние мужчины заглядываются. И поет хорошо.
— И что? — не понял я.
— А я что? — мама горько хмыкнула. — Мышь серая. С работы — на работу. Не интересно со мной. И седеть в двадцать семь начала… Крашусь хной, крашусь… А она все лезет и лезет… Да и по больницам часто валяться приходится… повырезали у меня много чего… Тебе знать не надо… Вот па… он, естественно, и…
— Ясно… — теперь уже я перебил маму. — «Была бы я хорошей, он бы не ушел…». Нет, мамуль, это не естественно. Он тебе обещание давал быть с тобой и в горе, и в радости. И с появлением седины любовь не заканчивается. Вон у Лильки Форносовой тетя вообще лысой после болезни осталась. И детей у них с мужем вовсе не получилось. А дядя Вова, муж ее, на руках ее готов носить… «Поет, ноги от ушей»… Фигня это все, мамуль! И ты еще свое счастье найдешь!
Губы мамы неожиданно тронула улыбка.
— Ладно, сынок! — тряхнула она головой. Глаза ее потеплели. — Как говорят, «будем посмотреть»! Ты вот что! Ты мне лучше про училище расскажи! Как у вас там дела? К смотру уже, наверное, готовитесь? Как ребята? Выросли небось тоже за лето?
— О! — бодро отозвался я, чрезвычайно довольный тем, что родительница больше не лежит, уткнувшись лицом в стену. Ковровая медитация, конечно, вещь полезная, но в разумных пределах. — Еще как выросли! Богатыри! Мамуль, ты Миху Першина помнишь?
— Миха… Миха… А, Миша! — мама нахмурила лоб. — Да, конечно! Вспоминаю! Маленький такой, тщедушный… Хороший парень. Только зажатый немного. Все время смущался! Вы как-то приходили с ним и… Ильей, да?
— Так точно! — бодро ответил я, довольный, что лед, кажется, тронулся. — «Бондарем» Илюхой. Беленьким таким. Он с Лилькой Форносовой гуляет.
— Ого! Интересно как! А я и не знала…
Мама, видать, весь последний год была в своих переживаниях. Все самые важные новости пропустила.
— А что? Лиля — девочка хорошая, я ее с рождения знаю. Значит, Илья у вас — «Бондарь»… Забавно! А как же вы Мишу зовете в училище, сынок? «Пи… Пи в квадрате»? Так, кажется? Я краем уха слышала…
Мама подтянула ноги и уселась поудобнее на кровати. Даже чутка улыбнулась. А я, как почтительный сын, услужливо подложил ей подушку под спину.
— Не… не в квадрате. «Пи-пополам», мам, мы раньше Миху звали! — рассмеялся я. — Только сейчас это все уже в прошлом. Менять пора клички.
— Почему? Зачем менять? Я вот тетю Галю, одноклассницу свою, до сих пор зову «Кубиком». Ты ж знаешь, у нее фамилия «Квадрат». Так еще с первого класса повелось!
— Да потому что Миха — уже никакой не «Пи-пополам»! — пояснил я. — А лось почти с меня ростом. Вымахал пацан за лето! Всего за одно лето! Так, глядишь, к выпуску и перегонит…
— А Настя? — вдруг спохватилась мама. О моих друзьях она помнила, а вот о девушке — нет. — Я и забыла совсем тебя спросить, сынок! Как Настя? Давно она к нам не заходила… Вы часом не поссорились?
— Да не, мамуль, ты чего? — поспешил успокоить я родительницу. — Все хорошо у нас с Настей. Просто… приболела она чуток! К соревнованиям готовилась последнее время. Каждый день тренировки, а то и не по одному разу!
— На катке, что ль, простыла?
К маме возвращался потихоньку ее прежний вид. И разговаривать она стала обычным, ласковым голосом. А не «шелестела» грустно, как осенние листья на клене под нашим окном.
Рассказывать о случившемся я не собирался. Зачем? Маме сейчас нужны только положительные эмоции.
— Да, да, на катке! — мигом подхватил я версию. И для пущей убедительности добавил: — Там холодрыга такая! Жуть! А когда вспотеешь, заболеть потом — легче легкого…
— Значит, ты сейчас к ней пойдешь, навестить? — погрустнев, спросила мама мигом упавшим голосом. — Уже?
И с тревогой поглядела на меня.
Я поглядел на часы. Признаться, мама была права. Я и впрямь хотел уже потихоньку двигать в сторону теперь уже почти родного дома на Кутузовском проспекте — к своей девушке. Но сейчас я четко понял, что кое-что должен переиграть.
— Не, не! Не сейчас! — я обнял маму, успокаивая. — Ты что, мамуль? аса через два, не раньше. А сейчас… А сейчас знаешь-ка что? Пойдем-ка мы на кухню и отпразднуем все вместе мой день рождения!
— Как день рождения? — захлопала глазами мама. — Погоди, сынок! У тебя же…
— Ну а что? — бодро сказал я. — Мамуль! А когда, как не сейчас? У нас вот-вот подготовка к параду начнется! Мы со строевой вылезать не будем! А еще учеба! На втором курсе нас знаешь, как драть будут! Так что, может, у меня увалов до самых осенних каникул не будет!
Я, конечно, преувеличивал.
«Драть» суворовцев по учебе особо никто не собирался. Чтобы нормально учиться, достаточно было просто на уроках ушами не хлопать. Получалось это в нашем взводе, в общем-то, у всех. За исключением разве шебутных «ТТ-шек» — братьев Тимура и Тимошки Белкиных. Но и те вроде ко второму курсу более или менее повзрослели. Не только начали бриться, но и остепенились. Тимур даже в хорошисты вышел. А
