в уста эти слова… Хотя, если уж Он решил снизойти и творить для нее чудеса, она бы предпочла, чтобы Он не стеснялся и наградил Мертвого Шарпа сердечным приступом.
«Орхолам, какая же я дура…»
– Если ты попытаешься извлечь парилл без моего разрешения, – проговорил Шарп спокойно, угрожающе, – для начала я вырву у тебя один глаз. Посмотрим, как ты объяснишь это своему командованию. Во второй раз ты так легко не отделаешься. Ты меня поняла?
Тея как-то сумела кивнуть.
– Ах да, прошу меня извинить! – неожиданно сказал Шарп. Взявшись обеими руками, он вытащил ее одежду из щели между ягодицами, куда сам же ее и засунул, после чего потрепал Тею по заду – легко, как бы дружески. Словно это был самый обычный жест, каким люди обмениваются друг с другом. – Во избежание непонимания: я не собираюсь тебя насиловать. Это отвратительно. И ниже моего достоинства. Ну, я тебя немного успокоил? Прости, надо было сразу сказать… Итак, вернемся к нашей истории.
Тея повернулась и легла лицом на шероховатый пол – снова рабыня, чудом оставшаяся в живых. Молчаливая и преисполненная глубочайшей благодарности.
– Света еще не было, так? Поэтому Он… я называю его «Он», поскольку слово «Бог» мужского рода, и в таких случаях приходится признавать ограничения языка… Он еще не мог быть «Господином Света», верно? Света-то не было! Ф-фшхт! Да? Ты поняла? В таких вещах язык порой оказывает нам дурную услугу. Мы говорим, что был «Он» – или «Оно» – и ничто. Но это не значит, что Он сидел перед этим ничто, словно у себя на террасе в кресле-качалке, держа ничто в коробке на своих коленях и гадая, что бы такого с ним сотворить. Мы просто так говорим: «Орхолам и ничто», но на самом деле это было «Орхолам и Неорхоламность». Существовал лишь Он один, но почему-то Ему стало одиноко… Хотя как может быть одиноко тому, кто даже не знает, что такое компания? Все истории о творении представляют собой невообразимые факты, упакованные в ложь. Получается, Он был – и это было нехорошо? Хотя Он сам суть благо, а кроме Него, там ничего не было? Как это возможно? Или Он был, и это было хорошо, но недостаточно хорошо? Может быть, и так. Мне доводилось так чувствовать, когда я был один. Но Он ведь должен быть совершенным, а как совершенство может оказаться менее хорошо, чем оно должно быть? Разве это не будет означать несовершенство? Или как можно взять совершенство, добавить к нему и в результате получить тоже совершенство? Ф-фшхт… Может быть, так и есть. Может быть, добавляя к совершенству, получаешь какой-то новый вид совершенства. Хм-м…
…Одним словом, Он был совершенен. И, будучи творцом, Он сотворил свет. Свет был Его радостью, Его первым и самым любимым творением. Свет, будучи первым, принял в себя самую суть своего создателя. Но свет… свет не есть. Я имею в виду, он не может просто быть. Он не пребывает. Он… он… он не стоит на месте. Свет не пассивен. Если бы свет оставался на месте, он не был бы светом. Свет… свет глаголет! Это другая разновидность глаголанья, нежели просто бытие. Он… он движется. Он летит! Он всегда в пути. Даже люксин – люксин ведь никогда не бывает неподвижным. Это не какое-то застывшее движение – это постоянное, предсказуемое движение. Как в стекле. Движение может быть в виде кругов или волн, которые можно рассчитать, оно может быть замедлено, но не остановлено. Никогда! – Он насупился. – Из-за тебя я сбиваюсь, говорю все неправильно. Дай попробую снова. Ф-фшхт!
Он помассировал кончиками пальцев свой скальп сквозь растрепанную, как у лавочника, рыжую поросль.
– Ф-фшхт! Проклятие! Знаешь, что ты сделала? – Тея покачала головой, молчаливая, покорная. – Ты сломала мне зуб, пока дергалась!
Шарп снова поднялся и отошел в сторону, унеся с собой светильник. Стоя спиной к Тее, он запустил пальцы себе в рот. Послышался хлюпающий звук, и он вытащил что-то наружу. Тее внезапно вспомнились капли слюны, упавшие на ее лицо. «Я ведь скоро проснусь, правда? Это все нереально. Этого не может… О нет! Кажется, мне снова сводит икру!»
– Х-х-хш-ш-ф-ф-фть!
Шарп принялся сплевывать в маленькую плевательницу. Слюны было много. Тею замутило. Ко всему прочему, Шарп что-то бормотал себе под нос, шепелявя и сглатывая слова. Ей не хотелось знать, что он говорит.
– Ээтот вор… присылает мне новых красных…
Плевательница приняла в себя еще одну порцию слюны, и его голос снова подплыл ближе.
– Вот, так-то лучше! Благодари судьбу, что это была всего лишь пломба, иначе я бы очень рассердился. Ты знаешь, что благодаря париллу мне вообще не нужно убивать людей своими руками? Даже немного обидно. Если бы я был другим человеком, то мог бы позволить себе разлениться. А потом меня бы заграбастал какой-нибудь олух из городской стражи – просто потому, что бывают случаи, когда сердечный приступ выглядит чуточку слишком подозрительно, – а я так и не научился разрывать захват… Вот почему я до сих пор сохраняю боевые навыки, помимо моих других, более важных функций. Иногда мясо должно петь, а дух только кивать и прихлопывать в такт… Итак, на чем я остановился?
– Свет, – тихо подсказала Тея.
– Ах да! – Он снова сел на пол и сложил ладони на бедрах. – Икру все еще сводит?
– Кажется, н-н-нет…
Тут-то ее и свело, резко и жестоко.
Шарп схватил Тею за ногу, так что она развернулась на животе, и принялся разминать ей мышцу, словно опытный атлет или хирургеон, не причиняя ненужной боли. Вскорости судорога прошла. Шарп развернул Тею обратно, словно это было в порядке вещей, и пригасил огонек светильника, так что очертания его лица стали едва различимыми.
– Так вот. В начале Бог сотворил Свет. И увидел Он, что это хорошо. Тогда Он сотворил Первых, чтобы они могли вместе с Ним наслаждаться светом и обществом друг друга. Но затем величайший из Первых восстал и заговорил, выступая от имени Света. Он объявил, что Свет нельзя сковать и что пребывать в бездействии, без конца воспевая хвалу, – недостойное занятие для таких славных творцов, какими они являются. Он украл свет у самого Господина Света и принес его на землю, после чего его стали называть Денницей. Он разбил этот свет на цвета, чтобы все могли наслаждаться им и чтобы, даже если какая-то часть будет потеряна или скована вновь, сам свет оставался бы свободным. От этого украденного им света он разжег множество костров. И тогда Орхолам, в гневе на
