в глазах — усталое недоумение.
— Как иначе?
— Не в том, чтобы ты махал мечом, когда кто-то шепчет за спиной. А в том, чтобы ты был рядом. Тогда они боятся шептать громче.
Владимир опустил взгляд, усмехнулся, уставившись в пол, будто увидел там нечто только ему ведомое.
— Я рядом. Уже как тень хожу за тобой.
— Тогда не уходи.
— А если уйду?
— Тогда всё рухнет.
Он задержался, взглянул на неё внимательно, почти испытующе.
— Ты правда думаешь, что без меня всё кончится?
— Нет. Я думаю, что будет труднее.
Владимир кивнул, тяжело поднялся со скамьи, подошёл к окну, отодвинул занавеску, всматриваясь в ночь. За стеклом Волхов шумел, ветер гнал по воде рябь, и город, погружённый в темноту, казался бесконечным и чужим.
— Там ветер поднялся, — тихо сказал он. — Волхов шумит, как море.
— Я слышу.
— Костры гаснут. Город спит, а я не могу.
— После пиров всегда трудно уснуть.
— Не из-за пира. Из-за тебя.
Кира повернула голову, её лицо наполовину скрылось в тени, но взгляд остался ясным, спокойным.
— Что я сделала? — спросила Кира, не отрывая взгляда.
— Ничего, — тихо ответил Владимир. — Просто теперь все смотрят на меня иначе.
— Потому что я рядом.
— Потому что ты их обошла без единого слова. И теперь они думают, что я не сам князь, а тот, кому повезло.
— Пусть думают. Пока боятся ошибиться.
Владимир покачал головой, в его голосе скользнула усталость.
— Кира, ты понимаешь, во что ты превращаешься… — он запнулся, подбородок дрогнул, — не в женщину, а в знак. В какой-то символ.
— Это и есть цена, — спокойно ответила она.
Он резко обернулся, нахмурился, будто пытаясь уловить, где грань между правдой и обидой.
— Какая ещё цена?
— Тебя уважают, потому что боятся меня. А меня боятся, потому что я не улыбаюсь. Это и есть неприкосновенность.
— Это слишком дорого.
— Я не выбирала цену.
Владимир тихо выругался сквозь зубы, опустился обратно на лавку, спина его сгорбилась.
— И всё-таки… ты бы хотела, чтобы всё было проще?
— Я бы хотела, чтобы можно было говорить, не просчитывая каждое слово.
— Со мной можешь.
— Пока да.
Он поднял брови, удивление промелькнуло в лице.
— Пока?
— Люди меняются, Владимир. Когда власть слишком долго рядом, она съедает даже любовь.
Он отвернулся, опустил голову, уставился в пол, словно ища ответ между чёрными досками.
— Ты и это уже решила?
— Я просто вижу.
— А я не хочу так видеть.
— Тогда не смотри.
Владимир усмехнулся коротко, с горечью, в уголках рта дрогнула тень — словно он смеялся не над нею, а над самим собой и над тем, что их теперь связывало.
— Знаешь, что самое страшное? — спросил он неожиданно тихо.
— Что?
— Я тебя понимаю.
— Это не страшно. Это просто поздно.
Владимир хотел что‑то добавить, но слова застряли у него на губах. Вместо этого он потянулся и взял её за руку — осторожно, словно боялся спугнуть.
— Ты замёрзла.
— Нет. Просто устала.
— Иди спать.
— Не могу.
— Почему?
— Если я усну, я проснусь в другом мире.
Он задумался, потом медленно поднялся.
— Я посижу здесь, пока ты не уснёшь.
— Не нужно.
— Нужно. Иначе я сам не усну.
Он сел у стены, подтянул ноги, склонил голову и подпер лоб рукой. Тишина растянулась между ними, упрямая, вязкая. Минуты текли незаметно, где‑то капала вода, за окном ветер бился в ставни, ворочая их и унося редкие обрывки огня на площади.
Кира нарушила молчание, голос её прозвучал едва слышно:
— Владимир.
— Что?
— Если завтра они начнут снова шептать, не вмешивайся. Пусть говорят.
— А если начнут злиться?
— Значит, всё идёт, как надо.
Он коротко хмыкнул, с той усмешкой, что бывает у уставших людей.
— Ты как колдунья. Всё у тебя «как надо», даже если всё плохо.
— Я просто знаю, что страх управляется лучше, чем доверие.
— А я думал, что любовь сильнее.
— Любовь слепнет. Страх — нет.
Он молча покачал головой, опустил взгляд. В этой тени на лице появилось что‑то новое, совсем незнакомое, будто и он сам испугался перемен.
— Ты становишься, Кира… опасной.
— Это теперь единственный способ выжить.
Он кивнул, потянулся, едва заметно зевнул, опершись плечом о стену.
— Тогда ладно. Пусть боятся. Но если хоть один…
— Я разберусь, — перебила она тихо, без угрозы.
Он посмотрел на неё — долго, пристально, с тем упрямством, что всегда проявлялось в минуты, когда всё было уже решено. Потом только кивнул, коротко, почти машинально.
Кира отвернулась, уставилась в окно. Там, за стеклом, город медленно затихал, растворяясь во мраке. Только один огонь ещё тлел вдали, сторожевой, не давая ночи окончательно победить.
«Это и есть цена, — подумала она, сжимая кольцо на пальце. — Они больше не тронут. Но и не подойдут».
Лучина погасла, в комнате стало совсем темно. Оставалось только слышать дыхание Владимира — ровное, уверенное, чужое и в то же время единственное, что связывало её с этим домом.
Кира сжала пальцы, глубоко выдохнула, ощущая, как усталость растекается по телу.
— Всё идёт, как надо, — прошептала она себе. — Но теперь навсегда.
Глава 37. Голова на коленях
Очаг дотлевал ровно, без огня, — в глубине, под золотистой шапкой пепла, тускло светились красные угли, источая сухое, упорное тепло. Этот жар не мог согреть всю светлицу — он оставался только у самого очага, пятном у обожжённых камней, а дальше, в углах, сырость пряталась между половицами, поднималась от реки, будто Волхов пробрался прямо под порог и дышал снизу своей ледяной влагой.
По всей комнате разливался запах свежего хлеба, едва вынутого из печи, смешанный с медовой сладостью, которая струилась из открытого кувшина на столе. Где‑то в тени, за грубыми срубами стен, упрямо держался привкус сырости, и в этом переплетении ароматов ощущалась такая жизнь, которую можно было принять за вечную, если бы не бесконечная тревога в каждом углу.
Кира сидела на лавке у самого очага. Прялка была придвинута вплотную, чтобы не тянуться лишний раз. Лён легко скользил между её пальцами — тугой, немного шершавый; нить ложилась ровно, выходила почти
