Без разницы, кто первый.
— Откуда ты…
— Просто знаю.
Он долго молчал.
— А если не будешь пытаться, что скажут? — наконец произнёс. — Бояре ждут. Мать пишет. Все шепчут.
— Пусть шепчут, — сказала Кира.
— Кира…
— Что?
— Ты не понимаешь. Если ребёнка не будет — они скажут, что ты бесплодна. А потом — что ты мне не пара.
— Они уже говорят.
Он помолчал, потом тяжело выдохнул.
— Ну, пусть говорят.
Она посмотрела на него.
— Не “пусть”. Это твой род. Это твоя сила. А я… я просто между ними и тобой.
— Ты не между, — сказал он. — Ты со мной.
— Пока не родила.
Он резко повернулся к ней.
— Хватит.
— Что хватит? Я просто говорю, как есть.
— Как будто ты сама хочешь этого меньше всех.
— Я не хочу, — тихо сказала она.
Он замер.
— Что?
— Я не хочу детей.
Он моргнул, будто не понял.
— Как — не хочешь?
— Так. Не хочу. Не хочу умирать, Владимир.
— Никто не говорит, что умрёшь.
— Здесь все умирают.
— Не все! — с раздражением сказал он. — Ты жива, сильная, не какая-нибудь крестьянка. Тебя будут беречь.
— Беречь? — усмехнулась она. — Знаешь, сколько таких “берегли”? На кладбище — целые ряды.
— Хватит говорить так.
— А как? По-твоему, я должна радоваться, что снова кровь пошла? Или надеяться, что в следующий раз я не выживу?
Он сжал кулаки.
— Не говори глупостей.
— Это не глупости, это реальность.
Он сел ближе, потянулся, положил руку ей на живот.
— Слушай, — сказал он. — Не говори так. У нас всё будет. Вот увидишь.
— Что будет? — спросила она спокойно. — Похороны?
Он опустил руку.
— Не могу с тобой так, — произнёс он глухо. — Ты будто специально…
— Я просто устала бояться, — перебила она. — Каждый месяц одно и то же. Жду — и боюсь. И когда кровь идёт, мне не больно. Мне просто стыдно. Потому что ты смотришь вот так.
Он отвернулся.
— Не смотри так, — тихо добавила она.
— А как мне? — спросил он. — Как будто ничего?
— Да. Именно так.
Он горько усмехнулся.
— Ты странная. Все женщины молятся о ребёнке, а ты…
— А я молюсь, чтобы не умереть.
Он ничего не ответил. Пламя трепетало, пахло дымом и железом.
— Может, усыновим, — выдала она вдруг. — Возьмём кого-то. Мальчика. Или девочку.
— Что?
— Возьмём. Найдём сироту. Дадим имя, крышу, еду. Будет нашим.
— Это не то, — сказал он.
— Почему “не то”? Кровь? Кровь не делает человека.
— Род — делает.
— Род — тоже умирает, если в нём все мёртвые, — сказала она тихо.
Он молчал долго.
— Тебя не поймут.
— Пусть.
— И меня не поймут.
— Привыкнешь. Не впервой.
Он покачал головой.
— Нет, Кира. Так нельзя. Люди не примут.
— Люди не принимают вообще ничего, пока их не заставишь.
— И ты заставишь?
— Если придётся.
Он посмотрел на неё.
— Ты боишься не смерти, а вины.
Она вздохнула.
— Бояться вины — значит быть живой.
Он провёл рукой по лицу.
— Я не знаю, что с тобой делать.
— Ничего, — сказала она. — Просто побудь.
Он встал, пошёл к двери, потом остановился.
— Всё равно, — сказал он, не глядя, — я верю, что ты родишь.
— А я верю, что останусь жива, — тихо ответила она.
Он вышел. Кира осталась сидеть. На коленях ткань, на ткани пятно — тёмное, как метка.
Она посмотрела на огонь.
«Каждый месяц — как суд, — подумала она. — И каждый раз — оправдали, но на время».
Пламя опустилось, треснуло углём. За окном Волхов шумел — так же ровно, как всегда.
Глава 39. Мысль на льду
Снег под ногами хрустел так, будто под подошвами ломалось тонкое стекло — каждый шаг отзывался коротким, звонким треском. Воздух был плотный, вязкий, серый; тянуло гарью, будто где-то вдалеке жгли костры, а поверх этого стоял сырой, едкий запах рыбы — свежей, только что выловленной из ледяной воды. Кира шла медленно, спускаясь по заснеженной тропе к реке, ступала осторожно, не из страха поскользнуться — просто не хотелось торопиться, не хотелось прогонять эту тишину и чужую, зимнюю ясность.
Позади, на пригорке, возвышался терем — огромный, тёмный, словно приросший к земле. Ставни были покрыты инеем, белёсые узоры сбегали по дереву, делая дом ещё тише, ещё недоступнее. Его силуэт казался особенно чужим на фоне зимнего неба — дом для тех, кто остался ждать.
У самой воды, там, где лёд встречался с открытой полыньёй, стояли двое мальчишек — сыновья купцов, в шапках набекрень, щеки у них были красные, пальцы продрогли. Один с азартом швырял мелкие камешки по льду, целясь в тёмные лунки, наблюдая, как камень стукается и отскакивает, рассыпая ледяную крошку. Второй следил за каждым броском, едва дыша, будто от этого зависело нечто важное, и лишь изредка озирался на Киру, будто ожидая, что она нарушит их игру.
— Не треснет лёд? — спросил первый мальчик.
— Нет, не треснет. Мороз, смотри, как сковал всё, — ответил второй, топнув ногой по льду, отчего тот звякнул. — Видишь?
Кира остановилась в стороне. Мальчишки обернулись, сняли шапки, переглянулись и быстро убежали.
— Они боятся, — сказала она вполголоса. — Даже дети.
— Они боятся не тебя, — раздался голос сбоку.
Княгиня вздрогнула. Из-за кустов вышел старый купец Семён, тот, кто приносил ей травы с рынка.
— Они боятся мороза, — продолжил он, подходя ближе. — Ты вышла из терема так, словно сама зима гонится за тобой.
— Мне захотелось пройтись, — ответила Кира.
— Одна?
— А разве нельзя?
— Можно, — кивнул Семён. — Только в городе теперь шепчутся, говорят, что княгиня ходит по берегу одна, будто что-то выискивает.
— Пусть шепчутся, — сказала она. — Им всё равно нечем заняться.
Купец повозился с варежками, затем спросил:
— Слышала новости?
— Какие новости?
— С юга. Говорят, Святослав снова разбил болгар.
Кира прищурилась.
— Снова?
— Так говорят торговцы, — ответил Семён. — Из Смоленска пришли люди,
