оставив за собой лёгкий запах сырого полотна и снега.
Кира осталась одна.
Она медленно сняла полотенце, глядя вниз. Грудь распухла — тяжёлая, напряжённая, с потрескавшимися сосками. Из трещин сочилось густое, липкое вещество, розовое, будто сама боль нашла себе цвет.
Кира провела пальцем по коже — осторожно, будто проверяя, насколько ещё способна чувствовать. На подушечке осталась смесь молока и крови, тёплая, живая. Она машинально поднесла палец к губам — не чтобы попробовать, а просто чтобы понять, что это всё ещё часть её.
Запах металла ударил в нос — горячий, резкий, с привкусом соли.
Слёзы покатились сами, без звука, будто кто-то развязал невидимую нить.
— Прости, — прошептала она, едва слышно. — Прости, что не могу.
Из колыбели донёсся тихий звук — не плач, не стон, а короткий, лёгкий вздох, как дыхание во сне.
Кира закрыла лицо рукой, пальцы дрожали.
«Я люблю тебя. Но моё тело больше не моё», — подумала она. Эта мысль была не горькой — просто ясной, холодной, как лёд в реке.
Запах молока усилился, стал навязчивым, густым, тягучим. Он висел в воздухе, лип к коже, к дыханию. Кира зажала рот ладонью, боясь, что её вывернет.
Дверь тихо приоткрылась — узкая полоска света скользнула по полу. Кормилица вернулась, держа в руках миску, из которой шёл пар.
— Вот мёд. Тёплый, — сказала кормилица, стараясь говорить мягко, будто боялась спугнуть. — Так велела повитуха.
— Убери, — ответила Кира тихо. — Потом.
— Надо сейчас, пока кожа не стянулась, — неуверенно настаивала женщина. — Потом будет хуже.
— Я сказала — убери, — повторила Кира, не поднимая головы.
— Княгиня, так нельзя, — осторожно возразила кормилица, шагая ближе.
— Нельзя — жить, — произнесла Кира глухо, едва разжимая губы. — Всё остальное можно.
Женщина растерялась. Мёд в миске чуть подрагивал от её рук.
— Я скажу князю, — пробормотала она. — Пусть он решает.
— Скажи, — ответила Кира. — Пусть знает, чем закончилась его любовь.
Кормилица перекрестилась торопливо, будто от дурного, нехорошего слова, и поспешно вышла, прижимая к груди миску, словно ту можно было потерять по дороге.
Дверь за ней закрылась тяжёлым, глухим звуком.
Кира осталась одна. Воздух в светлице висел густой, тёплый, будто затхлый, пропитанный привкусом мёда, свежей крови и толстым, жирным запахом воска. Всё это смешивалось в одно, тягучее, слепляющее, и казалось, будто сама комната дышала этими запахами, медленно, мучительно. Слёзы снова покатились по её щекам — медленные, тёплые, по-детски беспомощные; она не поднимала руки, чтобы их стереть.
«Я его мать. Но мне противно быть живой».
За стеной коротко кашлянули — сухо, по-человечески, и сразу стихли, будто спохватившись, что здесь тишина, в которой каждый звук пугал, как трещина под ногами.
В колыбели тихо, влажно чавкнуло: Братислав во сне шевельнул губами, будто всё ещё искал грудь, и солома под ним тихо шуршала, как живое.
Вдруг дверь протяжно скрипнула, словно подалась под чьей-то тяжестью. В светлицу хлынул холод — злой, резкий, обжигающий, пробежал по полу, взметнул в угол сухие соломинки. Он вошёл без стука. Владимир стоял в проёме: высокий, широкоплечий, снег тонким слоем припорошил его меховой плащ, прилип к тёмным волосам. Взгляд его был тяжёлым, внимательным, настороженным, — как у человека, вошедшего туда, где слишком много тишины.
Кира сидела у окна, сутулившись, словно старалась стать меньше, незаметнее. На коленях у неё лежал кусок грубого холста с неровными, дергаными стежками — белая ткань, изрезанная красной ниткой, как рана. Она шила, но игла давно застыла между пальцами, и нитка висела, дрожа от её тихого дыхания.
— Ты опять сидишь, — негромко заметил Владимир, задержавшись у порога. — Хоть бы легла.
Она не сразу ответила, глядя в окно на мутную полоску снега, прилипшую к стеклу.
— Я не хочу, — отозвалась Кира устало, будто это было не вопрос, а упрёк.
— Почему? — Он говорил почти шёпотом, голос прятался между стенами, как будто боялся потревожить ещё что‑то в этой комнате.
— Просто не хочу, — снова упрямилась она, не оборачиваясь.
Мужчина подошёл ближе, шаги его были тяжёлыми, как у человека, который устал и злится на эту усталость.
— Всё ещё болит? — спросил Владимир тихо, чуть наклонившись к ней сбоку.
Она сжала губы, не поднимая головы, пальцы её крепко сжимали ткань, будто можно было спрятаться в этом холсте.
— Иногда, — наконец выдохнула Кира.
— Я позову ту травницу. Говорят, у неё есть мазь из… — начал было он, перебирая в памяти названия, запахи, чужие советы.
— Не надо, — оборвала она его чуть резче, чем хотела. — Хватит мазей.
Владимир остановился, застыл на полпути, будто наткнулся на невидимую стену.
— Тогда что тебе нужно? — Он не умел просить — только спрашивать, только пытаться сделать что‑то, что можно сделать.
Она подняла глаза, тусклые, уставшие, и посмотрела прямо на него.
— Ничего.
Он выдохнул, потёр лоб, словно пытаясь прогнать тяжесть, скопившуюся за день.
— Кира, ты совсем пропала. Говоришь мало, ешь плохо, спишь — я даже не знаю, спишь ли ты вообще, — сказал Владимир, не упрекая, но будто защищаясь.
— Я сплю.
— Когда?
— Когда не слышу, как он плачет, — ответила Кира, и угол её рта едва заметно дёрнулся.
— Он теперь почти не плачет, — осторожно заметил Владимир, словно боялся разрушить что‑то хрупкое.
— Всё равно я его слышу.
Он подошёл ближе, склонился, и хотел было коснуться её плеча, но она тут же напряглась, будто от боли, от неожиданности.
— Не трогай, — тихо попросила Кира, не глядя на него.
Владимир сразу отдёрнул руку, словно обжёгся, и тяжело вздохнул.
— Ты боишься?
Она качнула головой, губы побелели от напряжения.
— Нет.
— Тогда что?
— Просто не трогай.
— Я твой муж, — сказал он спокойно, но где-то внутри голос дрогнул, и едва заметная злость прорезалась в интонации. — Или я уже не муж?
— Ты муж, — выдохнула она глухо, словно пыталась убедить не столько его, сколько себя. — Только не сейчас.
— «Не сейчас» — это когда? — Владимир говорил всё жёстче, в глазах у него застывал холод. — Прошло уже три месяца.
Кира молчала, не поднимала головы, дыхание стало чуть быстрее, будто она хотела сдержать слёзы.
— Я же не требую ничего,
