— продолжил он тише, сглаживая острые углы в голосе. — Просто… я рядом.
— Я знаю.
— Но ты ведёшь себя так, будто я чужой, — заметил он и отступил на шаг, опустив руки.
Она медленно, почти неуверенно, отложила иглу, будто боялась, что она упадёт, — и посмотрела на ткань перед собой.
— Может, я и есть чужая, — произнесла Кира устало, понижая голос до шёпота.
— С чего ты это взяла?
— С того, что я теперь не та, — пояснила она, и в этом голосе было столько пустоты, будто она сама не верила в возвращение прежней себя.
Он сжал губы, подбородок напрягся, в глазах появилась тень.
— Какая — «не та»?
— Не та, что была раньше, — прошептала Кира, опуская взгляд на свои руки, где тонкая кожа казалась чужой.
— В чём разница?
— В теле, — спокойно, почти безжизненно сказала она.
Владимир замер, будто наткнулся на ледяную стену, которую не смог сломать ни словами, ни прикосновением.
— Тело заживёт, — уверенно бросил Владимир, глядя на неё в упор.
— Нет, — коротко отрезала она. — Оно не заживёт.
— Тебе кажется.
— Мне не кажется.
Он опустился рядом, осторожно, чуть боком, будто боялся спугнуть.
— Послушай, всё можно вылечить. Всё. Если не здесь, позовём лекаря из Киева.
— Ты ничего не понимаешь.
— Тогда объясни!
Она подняла глаза — тяжёлые, тусклые, как после долгой болезни.
— Я не могу даже держать себя, когда смеюсь. Когда встаю. Когда кашляю.
Он моргнул, в лице мелькнула растерянность.
— Что значит «держать»?
— Всё.
Владимир замолчал, опустил взгляд в пол. Плечи его слегка опали.
— Такое бывает после родов, — неуверенно выдавил он. — Потом проходит.
— Не у меня.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я чувствую. Каждый день.
Он сжал колени, подался вперёд, локти упёрлись в бедра.
— Я всё равно рядом.
— Не надо быть рядом.
— Почему?
— Потому что я грязная.
— Перестань.
— Это правда.
— Кира, — голос стал едва слышным, глухим. — Никто не чист. Никто.
— У тебя чисто. У меня — нет.
Он посмотрел на неё. Кожа стала бледной, губы потрескались, волосы спутались, и глаза — пустые, выцветшие, словно в них ничего не осталось, кроме усталости и чего‑то холодного, неживого.
— Я всё равно… — начал Владимир, делая шаг вперёд.
— Не трогай! — резко перебила Кира. — Не надо жалости.
— Это не жалость.
— А что тогда?
— Любовь.
— Не называй это так, — тихо, почти умоляюще произнесла она, отворачиваясь.
— А как назвать?
— Я не знаю.
Он сжал кулаки, костяшки побелели.
— Скажи хоть что-нибудь, — выдохнул Владимир, срываясь. — Что мне делать? Стоять и смотреть, как ты исчезаешь?
— Да.
— По-твоему, это любовь?
— Нет, — голос Киры прозвучал глухо, будто из‑под земли. — Это покой.
Он резко поднялся, будто изнутри его толкнула злость.
— Ты сама себя губишь.
— Я уже погибла.
— Не смей так говорить.
— Почему? Потому что ты не хочешь слышать?
— Потому что это ложь.
— Нет. Это правда.
— Кира… — он опустил голову, тень от его фигуры легла на пол. — Я не узнаю тебя.
— И не узнаешь.
— Может, если бы ты рассказала всё сразу…
— Зачем? Чтобы ты отвратился раньше?
— Перестань! — он шагнул ближе, голос сорвался. — Я не отвратился!
— Отвратился бы. Любой бы отвратился.
— Ты не знаешь меня.
— А ты не знаешь, каково это, — прошептала Кира, и слова её дрожали, но были точны, будто резали воздух. — Когда всё внутри гниёт, и ты чувствуешь этот запах — свой, не чужой. Когда стыд ест тебя, а ты улыбаешься, чтобы не заплакать.
Он не выдержал, сел рядом, тяжело, будто рухнул. Его пальцы дрожали, когда он схватил её за руку — горячую, сухую, неподвижную.
— Я сказал, я рядом, — повторил Владимир, глядя прямо на неё, будто силой взгляда мог удержать.
— Отпусти, — попросила Кира тихо, без упрёка, но твёрдо.
— Нет.
— Владимир, — позвала она, не повышая голоса.
— Нет, — упрямо повторил он. — Я не уйду.
— Тебе противно.
— Не противно.
— Ты врёшь.
— Я не вру.
— Тогда зачем морщишься? — спросила Кира, чуть наклонив голову, не отрывая взгляда.
Он дёрнулся, отдёрнул руку, будто пойманный за чужое чувство.
— Я не морщился.
— Морщился, — ответила она, отвернувшись. — Всё видно.
— Прекрати, — тихо попросил Владимир. — Я просто… не знаю, как тебе помочь.
— Никак.
— Всегда есть способ.
— Не в этом случае, — сказала Кира устало, будто ставила точку.
Повисло молчание. За перегородкой гулко скрипнула дверь, будто подтверждая её слова.
Он посмотрел на неё — на бледное лицо, на тонкие пальцы, в которых всё ещё дрожала остаточная боль, — потом перевёл взгляд на окно, где холодный белый свет ложился на её руки, делая их почти прозрачными.
— Я всё равно не брошу, — произнёс Владимир глухо.
— Это не подвиг, — ответила она. — Это пытка.
— Пусть, — сказал он. — Пусть будет пытка.
Она глубоко вздохнула, глаза её устремились куда‑то в сторону, за него.
— Мне легче, когда ты молчишь.
— А мне — когда ты живая.
Она усмехнулась коротко, без радости.
— Тогда тебе давно тяжело.
Он хотел коснуться её плеча, медленно поднял руку, но она чуть отпрянула, едва заметно, будто от сквозняка.
Он замер, рука застыла в воздухе.
— Всё ясно, — произнёс он тихо. — Я пойду.
— Иди, — согласилась Кира без выражения.
Владимир поднялся медленно, словно нёс на плечах тяжёлый камень, и воздух вокруг стал гуще, будто и он не хотел отпускать.
— Если что-то нужно… — начал Владимир, держась за притолоку, словно та давала ему опору. Голос его дрогнул едва заметно, как у человека, которому хочется сказать больше, чем можно.
— Ничего, — перебила Кира тихим, бескровным голосом.
Он на мгновение прикусил губу, будто слова застряли где-то в горле, тесные, ненужные. Плечи его чуть опустились. Он замолчал, повернулся, и шаг его был глухим, как удар по сырому полу. Дверь скрипнула — не жалобно, а
