таким горьким, и подсластить пилюлю тоже нашлось чем. Светозар рассказал ей, что Энни, новое имя Ани, теперь «обслуживает» хозяина общаги и всех, кто платит: рейдеров, трэйсеров и просто мимо проходящих, споранами звенящих. Девочка на побегушках, оказывающая особенные услуги. Он рассказывал это буднично, без намёка на злорадство, просто констатировал факт, как сообщают о погоде на завтра. Но почему-то эта информация помимо сомнительного удовлетворения принесла Веде с собой ещё кое-что, странное и колючее чувство, которое расползалось под рёбрами холодком и было смутно похоже на жалость. Только жалко ей было вовсе не Аню, а Диму. Девушку она не жалела ни капли, и даже наоборот, в её голове звенела сухая и беспощадная мысль: «Так ей и надо!». Мысль эта рождалась от злости, от ревности, от несправедливости, которая не находила выхода и потому сворачивалась в тугой, жёсткий комок в солнечном сплетении. Мда, ревность — тварь беспощадная, она до неузнаваемости уродует людей, превращает добрых в колючих, щедрых в мелочных, а рассудительных в безрассудных. Справедливости в размышлениях Веды не было ни крупицы, но и это уже переставало иметь значение. Глава с Димой была закрыта, захлопнута и заколочена намертво, а ключ от неё она выбросила в ту самую грязную лужу, где недавно сидела сама.
Знахари выдвинулись под ласковые, тёплые лучи солнца, которое к полудню уже припекало по-летнему щедро, заставляя воздух дрожать над крышами. Грязь на улицах подсохла и схватилась трескающейся коркой, идти стало куда легче, ноги больше не вязли в жиже по щиколотку, и каждый шаг не требовал усилий, вырывающих конечности из глиняного плена. Погода так и подталкивала покинуть поселение и отправиться в приключение: небо стояло высокое, голубое, без единого облачка, ветер дул попутный, чуть солоноватый и сухой, обещая хорошую дорогу. В такие дни путь всегда кажется короче и веселее, а тяжёлые мысли улетучиваются сами собой, растворяясь в синеве и свете и оставляя после себя только лёгкую ностальгию по чему-то неведомому.
— И куда мы идём? — спросила она, щурясь от солнца и поправляя лямку большого серо-зелёного рюкзака, которая с каждой минутой впивалась в плечо всё глубже.
— На Кудыкину гору, — буркнул дед, даже не обернувшись на неё.
— До сих пор злишься? Ну ты злопамятный, ужас.
Светозар шёл впереди, мерно переставляя ноги в своих бежевых добротных ботинках, и, не сбавляя шага, бросил через плечо:
— Будешь больше старания проявлять, глядишь, и мякше стану. А то ты из меня все жилы вытянула: я тебе слово, а ты мне десять. Зачем вообще подобрал?..
— Упрёки, упрёки, одни упрёки! — вздохнула молодая знахарка, но уголки её губ поползли вверх. Вот нравилось ей подначивать деда, выводить его из вечно невозмутимого состояния, в котором он пребывал большую часть времени. — Ты точно дедка? Может, ты бабка?
— Тьфу ты! Нет, ну шо ты за дура такая родилась, а?
— Так куда мы всё-таки идём? — не унималась Веда. Она шагнула через особенно цепкую кочку и тут же раздражённо выдернула щиколотку из спутанной травы, которая словно нарочно обвивалась вокруг ноги, норовя оставить на память о себе пару царапин или клещей.
— В один стаб, где я раньше жил, — ответил Светозар, и в голосе его неожиданно проступило тепло, какая-то домашняя, уютная интонация, которой Веда раньше у него не слышала. — Хочу тебе его показать, это хорошее место.
— Он, случаем, не такой же райский, как этот? — уточнила девушка с плохо скрываемым ужасом, показывая большим пальцем себе за спину. Хотя за спиной стаба у неё, конечно же, не было, и они уже довольно далеко ушли от него.
— Не-е-е, нет, — протянул он, покачивая головой с таким видом, будто вспоминал что-то приятное и давно забытое. — Лучше, гораздо лучше.
Они шли пешком уже около полутора часов, продираясь через бесконечные заросли высокой, жёсткой, колючей и откровенно злобной травы. Судя по зуду, раздражённым вздохам и редким ругательствам, которые оба шептали себе под нос, каждый успел набрать с десяток клещей прямиком на собственную задницу. Солнце иссушило губы до такой степени, что они потрескались и начинали кровоточить при каждом движении, а макушку пекло так, что хоть сейчас на ней яичницу жарь. Веда пожалела, что у деда не было своей машины. Принцип у него был дурацкий, из-за которого он крайне редко использовал транспорт. Движение — это жизнь! — любил повторять он, и сейчас эта философская максима ощущалась Ведой как тупость и издевательство. Так что буераки, елбаны и чипыжи теперь стали
лучшими друзьями девушки на ближайшее время. Спасибо, дед!
Спустя ещё пятнадцать минут ходу и подъёма на скромный холмик им открылся удивительнейший вид. Хотя для Светозара это была просто ещё одна остановка на пути, очередная точка на карте, куда он захаживал уже не раз, но для знахарки всё выглядело совершенно иначе. Впрочем, чему тут удивляться? Веда столько наслушалась и от Фионы с её ребятами, и от Светозара о том, какой это безграничный и удивительный мир, сотканный из обрывков множества вселенных, но когда слушаешь такие рассказы, они кажутся чем-то абстрактным и далёким, что с трудом укладывается в голове. А теперь она увидела это своими глазами. Конечно, она прекрасно помнила свой выезд из Москвы, во что перетекал её город, и в принципе насмотрелась на то, как нелепо и скачкообразно меняется ландшафт, но то зрелище было совсем другим. Это же оказалось куда ярче, словно она шагнула прямо за кулисы вестерна, который когда-то смотрела поздней ночью, переключая каналы в бессоннице. Только вот вместо уютных улиц здесь простиралась жаркая, чужая и совершенно безжалостная пустыня, а вместо лихих ковбоев и их врагов-индейцев лишь перекати-поле шуршало по округе.
Дома в этой вестерн-деревушке были в основном двух- или трёхэтажными, причём настолько невысокими и приземистыми, что казалось, будто они специально вжались в землю, спасаясь от невыносимой тяжести жары. Архитектура напоминала причудливую смесь викторианских построек с чем-то более простым и откровенно провинциальным. Узкие улицы расходились в разные стороны, словно нити гигантской паутины, а пыльные окна зияли тёмными, слепыми провалами, за которыми не угадывалось ни малейшего движения. И слава богу.
Витрины булочных и продуктовых магазинов застыли в ожидании покупателей: создавалось полное впечатление, что их владельцы просто вышли на минуту и вот-вот вернутся, чтобы продолжить свой обычный день, полный привычной суеты и запаха свежей выпечки. А всё дело в том, что на витринах кое-где сохранились муляжи: аппетитные булочки, пышные пироги, румяные пирожные и сочные мясные стейки, едва-едва покрытые тонким слоем осевшей пыли. Иронично, не
