такие деликатные моменты не спрашивают, тем более, его мать мне уже все поведала. Мне даже она показалась смелее, чем сын. Брошенный в окно кирпич никак ее не напугал — а этот нас вызвал. И в кого Женя такой пугливый? Без отца рос…
Сержант отомкнул камеру, я вошел и велел закрыть за мной дверь.
— А… Начальник… — Чудинов развалился на нарах и не вставал. — Когда меня выпустят? Если есть что — предъявляй, а нет — выпускай. Я тут не мартышка в зоопарке. Между прочим, в гастрономе мясо тухнет без рубщика.
— Всё не протухнет. А тебя следователь выпустит, — хмыкнул я. — Ну или не выпустит.
— Да ты что, начальник⁈ — вскочил арестованный и схватился за грудь, будто вот-вот порвет на себе рубаху. — Что за беспредел⁈ Я в прокуратуру пойду!
— Сидеть! — рявкнул я, и Чудинов плюхнулся обратно на нары, а я спросил его в лоб: — Ты знал Гребешкова и Ларионова?
— А кто это такие? Первый раз слышу…
— Да? А на фотокарточке ты рядом с ними стоишь, вот так запросто, — я показал ему снимок.
Тот глянул на снимок и чуть отшатнулся, а потом резко сделал вид, что скучает.
— Старая фотография, — с деланым безразличием протянул он. — Где взял? Не помню, хоть убей… Вот Миля помню, а этих… нет… Да мало ли с кем я сфотографировался за всю жизнь. Всех не упомнишь.
— Ты и не говорил, что был другом Миля.
— А мы и не были друзьями, так… однокурсники. Но спасибо Матвею, взял меня на работу. А ты его труп на меня вешаешь. Ай, нехорошо, начальник… Ну не убивал я его, зуб даю…
— Не были, говоришь, друзьями с Милем? А у меня другие сведения…
— Ничего не знаю, ничего не помню, начальник, — Чудинов демонстративно повернулся на бок, к стене, будто собирался спать. — Столько времени прошло.
— Может, тебе письмо память освежит?
— Какое письмо? — повернулся обратно арестант и с интересом на меня уставился.
— А вот это, — и я зачитал вслух, этаким лёгким голосом: — Дорогой Степа. Прости, что так вышло. Я наделала глупостей, я не должна была от тебя уходить. Прости, я без тебя не могу. Давай сегодня встретимся в парке, на той лавочке, где…
— Нашел, падла! — прошипел Чудинов, перебивая меня, и, вскочив, попытался вырвать из рук листок.
— За базаром следи! — я убрал письмецо и тут же зарядил кулаком ему под дых, охлаждая пыл.
Степан отшатнулся. Закашлялся и попятился к стене. В его глазах сверкнула злость. Лютая и бескрайняя, будто я — его смертельный враг.
— О… — я не сводил глаз с Чудинова. — Я смотрю тебя письмо задело, да? От кого оно?
— Не твое дело, — пробурчал тот, волком поглядывая на меня исподлобья. — Отдай…
— Расскажи про Гребешкова и Ларионова — может, и отдам… Ведь знал ты их?
Арестованный нахохлился и опустил голову, но всё ещё молчал.
— Эй! База торпедных катеров! Приём! — я пощелкал пальцами у него перед носом. — Говорить будем? Нет? Ну и черт с тобой. Кстати, а вот это кто на фотокарточке?
Я показал на того парня, что стоял в сторонке, которого мы не разглядели — заляпано лицо на изображении. Его еще Тулуш охотником назвал.
Но Чудинов не шел на контакт, пыхтел, и уши его чуть шевелились от сдерживаемых эмоций — так стискивал зубы мясник. Интересно, почему его так зацепило это письмецо? Чую, есть в нем что-то важное, а не просто это обычное любовное послание лохматых годов. Я хотел его использовать, чтобы разговорить арестованного, а получилось наоборот. Слишком бурно арестованный на него среагировал. Что-то скрывает этот гад… Но что?
Доказательств прямых против Чудинова у меня так и нет, скоро заканчивается срок его ареста, и вряд ли прокурор его продлит. Нужно поторапливаться — кровь из носу, найти неопровержимые улики. Ну или наоборот, доказать, что он не виноват. О таком думать вообще не хотелось, но ведь всякое бывает.
Пусть посидит, подумает, потом сговорчивее будет.
Я покинул камеру и направился прямиком к Загоруйко. Тот был не один. К нему опять наведалась мать и вовсю сыпала какими-то нравоучениями.
— Здравствуйте, — улыбнулся я.
— А… это вы, — чуть поморщилась она. — Кинолог…
— Вообще-то теперь это руководитель нашего уголовного розыска, мама, — поправил ее Валентин.
— Быстро растете, — хмыкнула женщина, и, переведя взгляд на сына, с грустью добавила: — Не то что мой обалдуй…
— Зря вы его недооцениваете, Виталина Сергеевна. Расследование ни одного преступления не обходится без участия криминалиста.
— Да. Вот так сидит в своей каморке много лет, и просвета не видно… Куда расти? Куда стремиться? — взмахнула тонкими руками женщина, будто хотела взлететь из этой самой каморки.
— Мама…
— Валентин…
Чтобы мать с сыном не сцепились, я решил перейти к тому, зачем пришел, и по возможности на этом продемонстрировать умения и значимость Загоруйки-младшего перед родительницей.
— Вот, Валёк, глянь… Нужно очистить лицо и понять, кто это на фотографии, — положил снимок на стол.
Эксперт поправил очки, будто наводил прицел, и склонился над карточкой. Мать тоже скосила взгляд, любопытствовала.
— Хм… я попробую. Но боюсь испортить совсем… Эмульсионный слой старый, и…
— Делай, Валентин, — оборвал я. — Вперед… Хуже уже точно не будет.
— Ладно.
Криминалист на несколько минут удалился в темнушку, намешал там в пластмассовой ванночке для фоторабот какой-то раствор. Принес его и, приготовив фотокамеру, замочил фотку в ванночке. Потом вытащил, потер ваткой, аккуратно закреплённой в пинцете. Изображение стало очищаться.
Но и верхний слой фотобумаги прямо на глазах, что называется, пополз. Прав был Загоруйко, себе дороже было это старьё трогать.
— Фотографируй скорее! — скомандовал я.
— Щас! — Валя схватил приготовленный фотоаппарат уже с взведенным затвором. Он навел объектив и щелкнул.
— Получилось?
— Черт… Выдержка слишком большая, а со вспышкой не выйдет, расстояние маленькое.
— Что делать, щас морда растает! — поторапливал я.
— Елку надо, я сейчас.
Валя молнией метнулся в свою темнушку и принес портативную установку для пересъемки следов рук, которую он называл «Елка». Размером и формой она с дипломат, только лампы на стойках выпирают.
— Сейчас, на пленку для микрофильмирования попробуем, — спешно
