да они уже выжгли ему один глаз!»
Наконец ее заметили солдаты, окружавшие дорсум. Это были «тафок амагез» – элитный отряд извлекателей нюкабы. «Это неудачно…» Впрочем, Железный Кулак однажды заметил, что не видел цветомагов, которые извлекали бы быстрее, чем Каррис, а Железный Кулак никогда никому не льстил. В сражении белая кожа Каррис была помехой – невозможно извлекать большие количества люксина так, чтобы это не было заметно на открытых участках тела. Однако благодаря этому она сумела научиться паре приемов. Даже из очевидных недостатков можно извлечь преимущества.
Раскаленный прут опустился к лицу Гэвина.
Зеленый люксин, припасенный Каррис, развернулся и скользнул по внутренней стороне руки ей в ладонь в виде шарика, идеально поместившегося в кулаке. Ее ноги протанцевали нужную последовательность, словно отмеряя позиции на часах, бедра скрутились, как при метании дротика, накапливая напряжение, – и вышвырнули шарик вперед. Все произошло так стремительно, что «тафок амагез» даже не успели отреагировать.
Шарик метнулся к голове хирургеона… Удар…
Женщину отбросило в сторону; она выронила пылающий прут – к счастью, он не упал Гэвину на лицо. Каррис мгновенно превратила свой странный шаг в подобие неуклюжего пошатывающегося танца, одновременно поспешно убирая с кожи все остатки зеленого люксина. Ее снаряд был достаточно небольшим и промелькнул так быстро, что должен был остаться практически невидимым. Возможно, вкупе со странными движениями Каррис произошедшее лишь озадачило толпу, но люди не поняли, что это значит. И еще важнее – возможно, ничего не поняла и нюкаба?
«Играй до конца, Каррис! Представь, что ты позаимствовала у Гэвина его самоуверенность».
Она вытянула вверх указательный палец и завопила:
– Минуточку!
* * *
Выступив вперед, она вовремя вспомнила, что необходимо изменить походку, чтобы выглядеть знатной дамой. Кроме того, ее боковые движения могли привести в действие другое устройство, изобретенное Бен-хададом. Стараясь действовать незаметно – насколько это было возможно, учитывая, что она только что привлекла к себе внимание пятидесятитысячной толпы, – Каррис опустила руку, нащупала на бедре чудовищно громоздкий лук и снова крепко прижала его к телу. Послышался щелчок.
«…Стоп, я что, приземлилась на это бедро? Не пострадал ли механизм?»
«Да нет, это было другое бедро… Или это?»
Чтобы отвлечь взгляды, она подняла другую руку и снова крикнула:
– Я прошу вашего внимания!
Она улыбнулась солдатам так, словно приглашала их разделить с ней ложе. Как и предполагалось, это вызвало на их лицах сконфуженные гримасы.
На площадке дорсума возникла короткая неразбериха. Женщина-хирургеон опустилась на колени, держась за голову, но ничего не сказала. Один из «амагезов» попытался поднять прут; ему хватило ума не хвататься за раскаленный конец, но он не сообразил, что железо может и не светиться, но быть при этом горячим. Изрыгая проклятия, он отшвырнул прут, что еще больше усугубило сумятицу.
Каррис добралась до платформы прежде, чем «амагезы» успели ее перехватить. Пренебрежительно выпятив подбородок, она взошла по ступеням, не обращая внимания на мушкеты и люксин, которые они демонстрировали, чтобы показать серьезность своих намерений. «Дилетанты!»
Она остановилась на верху платформы, на виду у всего ипподрома, всем видом выказывая удивление и негодование от того, что солдаты пытаются ей угрожать. Один молоденький цветомаг подошел к ней и принялся обыскивать.
«Вот он, момент истины. На большой сцене нужны широкие телодвижения, чтобы все видели, что происходит».
Ему пришлось чуть ли не с головой зарыться в ее юбки, чтобы ощупать ноги. Несколько мгновений Каррис не сопротивлялась, как бы ошеломленная таким насилием, – надо было дать ему какое-то время на обыск, чтобы он решил, что сделанного достаточно. Потом, словно ей было нанесено ужасное оскорбление, Каррис отступила назад, раскинула руки в стороны и проревела как можно громче, словно на поле боя:
– Прошу прощения, любезный сэр! Если у меня между ног и имеется оружие, оно не опаснее, чем у вас самих!
И закатила ему пощечину – не сильную, с участием всего тела, от какой бедолага оказался бы на земле, а вскользь, разлохматив ему волосы, словно деревенскому недоумку. Публика взревела от смеха. Впрочем, люди по-прежнему недоумевали, что за чертовщина здесь происходит. Может быть, так и было задумано?
Каррис вновь подняла руку, на этот раз повернувшись к ложе нюкабы. Та сидела в переднем ряду, рядом с Айрин Маларгос. Молоденький «амагез», раздосадованный, попытался подойти к Каррис, чтобы продолжить обыск, но та уже как можно громче обратилась к нюкабе:
– Ваше превосходительство!
И добавила, обращаясь к цветомагу уничтожающим шепотом:
– Посторонитесь, молодой человек! Не мешайте благородным господам разговаривать!
Этого было достаточно, чтобы паренек смешался и застыл на месте. Привыкший получать идиотские приказы от царственной женщины, требовавшей беспрекословного повиновения, он внезапно обнаружил, что не знает, кому должен подчиняться.
«Вот так и гибнут тираны – уничтожая собственных людей, они уничтожают самих себя». Черные гвардейцы всегда в точности знали, что им надлежит делать, и имели позволение делать это вне зависимости от того, кто находится поблизости. Какой-нибудь знатный господин мог обидеться, но даже люкслорду не позволили бы без обыска пройти туда, где запрещено носить оружие. Ни Призма, ни Белая, ни Черный никогда бы не сделали гвардейцу выговор за то, что он тщательно исполняет свои обязанности.
Нюкаба, очевидно, была не столь благоразумна. Поднявшись с места в своей ложе, она сделала «амагезу» знак отступить.
– Кто ты? – требовательно спросила нюкаба. – И что это все значит?
– Этот человек… – провозгласила Каррис так, чтобы ее слышала не только нюкаба, находившаяся в достаточной близости, но и весь ипподром, – мой муж!
Повернувшись, она прокричала и в другом направлении:
– Это мой муж!
На что она не рассчитывала – так это на то, что, повернувшись, она увидит Гэвина. Его примотали к столу так, что он не мог даже повернуть голову. Однако он ее услышал.
– Каррис? – крикнул он. – Дражайший Орхолам, Каррис, скорее убирайся отсюда!
Он был повернут к ней левым боком, и Каррис видела струйку крови, сбегавшую по щеке из его глазницы, – поток красных слез из не до конца прижженной раны. У нее сжалось сердце. С трудом подавив рыдание, Каррис заставила себя выпрямиться. «Если ты сейчас дашь волю слезам и бросишься к нему, это кончится смертью для нас обоих. Брось эти глупости, Каррис!»
– Ваше превосходительство! – рявкнула Каррис, резко поворачиваясь к мерзкой суке, сотворившей это с Гэвином. Ее страх ушел, но гнев еще не разгорелся докрасна. – Я заявляю, что мой муж не виновен ни в каких прегрешениях! Согласно вашей собственной древней традиции я требую, чтобы суд был решен поединком!
И, повернувшись, громогласно повторила для другой половины стадиона:
– Я требую
