до жиру — быть бы живу. До отеля, расположенного почему‑то в новой части города, мы добирались на метро. В отличие от Нили, отдавшему свое сердце изоленте, лучшим изобретением человечества я считаю подземку. Впрочем, сомнительное это изобретение — идею людям подал цверг‑перебежчик, в рассчете на то, что смертные докопаются до наших туннелей и начнется заварушка. Мерзкий народ цверги. Смертные, впрочем, на большие глубины не лезли, так что тарахтящие над головой поезда доставали разве что все тех же мотсогнировских ублюдков.
Когда мы выбрались на поверхность и подошли к зданию отеля, я в полной мере осознал источник ингриного веселья. Отель был никаким не отелем, а студенческим хостелем, да еще и перестроенным из старого монастыря. Консьерж на входе долго и подозрительно нас разглядывал, что и понятно: если я еще с грехом пополам мог прокатить за эдакого потрепанного жизнью второгодника, то Нили и Иамен на студентов не тянули никак. Наконец нам выдали ключи от комнат, и — новый сюрприз. Если для Иамена Ингри хотя бы заказал отдельный номер, нам с Нили предстояло ютиться в одной келье.
Келья напоминала гроб. Если бы мне хотелось оказаться в шкуре русского Раскольникова, кельей я был бы, несомненно, доволен. В нынешнем своем настроении я чуть ли не рыдал. Где номер люкс с арабесками по стенам, фонтаном, и, главное, ложем королевских пропорций? В келью едва вместились два узеньких топчана и умывальник. Общий душ был в коридоре. Подхватив полотенце, Нили немедленно туда удалился, и вскоре из коридора раздался его рык:
— Ой, какие жопы симпатичные!
Студентики прыснули из душа, как лягушата из‑под колес трактора. Заплескалась вода. Стены в бывшем монастыре были толстые, и все же они не смогли полностью оградить мой слух от неблагозвучного нилиного пения. Я застонал, и, вцепившись в телефонную трубку, набрал номер Ингри.
— Ну как, устроились? — прощебетала трубка. — Хорошую я вам нашел хазеру?
— Ингри, — сказал я тихо и внятно, — если ты еще раз попытаешься на мне сэкономить, я тебя лично удушу.
— При чем тут экономия? — возмутилась трубка. — Ты что, Ингве, совсем тупой? Это же монастырь, освященная земля. За вами же волколак охотится! Вам нужна защита!
— Мне нужны чистые простыни! — заорал я. — Желательно, льняные и открахмаленные! Мне нужна сауна! И спа! С джакузи! Мне нужен вид на королевский дворец и парк! А свой монастырь со своим гребаным Христом ты можешь засунуть себе в жопу, псих ненормальный! Иди в пустыню, пророчествуй и акриды жри, я‑то тут причем?
— Не говори так про Христа. Ты не понимаешь…
— Да пошел ты в пень со своим Христом!
Я так осатанел, что со всей силы шваркнул трубкой о стену. Хрупкий аппарат разлетелся вдребезги. На мои вопли из душа выскочил голый Нили — вид его обросших шерстью ляжек ничуть не смирил мой мятежный дух. Спустя секунду к нему присоединился Иамен с катаной наперевес.
Нили оглядел учиненный мной разгром и сокрушенно покачал головой:
— Я думал, тебя тут убивают…
Иамен подобрал останки телефона, подержал в руке и выронил в помойное ведро.
— Вы, Ингве, как ребенок малый, — сказал он. — Вас оставишь на минуту — и все игрушки переломаны, изгрызен торшер…
— Какой торшер?!
Из распахнутых дверей соседних комнат выглядывали синюшные от табака и недосыпа студенческие физиономии. Выглядывали и тут же прятались, потому что голый гвардеец‑свартальв — зрелище не для чистых студенческих глаз.
Чтобы успокоиться, я вылез покурить на крышу. Небо затянуло тучами, лишь Марс подмигивал в просвет кровавым зраком. Кругом тянулись крыши, трубы, трубы. Острый шпиль собора торчал справа, слева — тополя маленького парка. Громада замкового холма едва намечалась на западе, за темной лентой реки.
Я с наслаждением затянулся, и тут заметил справа некое движение. Не то чтобы меня напугали слова Игнри о рыщущем за нами оборотне — покамест это как раз мы гонялись за оборотнем — и не то чтобы ожидал встретить на крыше городских химер или ночных грабителей, однако на всякий случай я замер, следя за движущейся тенью уголком глаза. Сомнения мои, впрочем, разрешились быстро.
— Иамен, вы что — меня караулите? Не буду я больше спутниковые телефоны крушить. У нас их, кстати, и не осталось.
Некромант подошел. Катана в ножнах висела, по обычаю, у него за плечом.
— Я и не собирался вас беспокоить. Я, собственно, вышел на прогулку.
— На прогулку? По крыше?
— Вы когда‑нибудь слышали про ямакаси?
Про ямакаси я слышал, однако…
— Это японские подростки, бегающие по стенам, как орангутаны?
Иамен усмехнулся.
— Да, суть вы передали верно. Правда, не японские, а французские. И не только подростки. Они предпочитают называть себя «свободными».
— Хороша свобода — носиться по крышам.
— Свобода, — назидательно сказал Иамен, — свобода, Ингве, бывает разная. И у каждого, как правило, своя. В основном она определяется тем, что нам делать запрещено.
— А не наоборот?
— Увы, нет. Хотите присоединиться?
Я с легким ужасом посмотрел на противоположную крышу. До нее было добрых две сажени по прямой. Правда, соседнее здание на пару этажей ниже, так что перепрыгнуть, в принципе, возможно — отбив себе по приземлении все ноги.
— Признайтесь, Иамен: вы хотите моей смерти?
— Если бы я хотел вашей смерти, Ингве, — мягко ответил некромант, — вы бы были уже покойником.
Да, с самооценкой у него явно все было в порядке. А вот с головой… Не говоря больше ни слова, Иамен подошел к краю крыши и легко прыгнул. Без разбега. Наверное, в предках у него были не только духи преисподней, но еще и ягуары — его перенесло на соседнюю крышу без всяких усилий, будто он не через двадцатиметровую пропасть скакал, а через лужицу в сквере. Я подошел к краю. В противоположность общепринятому мнению, свартальфар не боятся высоты. Мы часто работаем под сводами таких пещер, что куда там монтажникам‑высотникам. Это в целом. В частности же, я под сводами пещер никогда не работал. В самолетах, конечно, летал постоянно, но там высота неощутима. Внизу текла узкая речка улицы в оторочке оранжевых фонарей. Хорошо хоть машин нет, глупо подумал я — как будто, сверзившись с двадцати метров, для достижения полного эффекта надо еще и угодить под машину. И я прыгнул. Это оказалось совсем несложно.
Мы двигались к реке. Плоские крыши сменялись двускатными, черепичными — я скользил, но не падал. Меня несло вперед на крыльях бешеного восторга. Ветер бил в лицо. Нили бы, наверное, свихнулся, узнав, чем я занимаюсь. Эта озорная мысль придала мне еще сил, и я почти поравнялся с Иаменом.
