ваша задача не в том, чтобы доказать, что вы лучше. Ваша задача — завершить задачу как можно быстрее.
— А если бой неизбежен? — спросила Нова низким, хрипловатым голосом.
— Тогда заканчивайте его быстро. Не красиво, не честно, не эффектно. Быстро. Каждая секунда боя — секунда, в которую противник может вас убить.
Он указал на манекен в углу — мешок с нарисованными мишенями.
— У тела ограниченное количество уязвимых точек. Глаза, горло, пах, колени, основание черепа. Всё остальное — потеря времени. Удар в корпус причинит боль, но редко остановит. Удар в лицо выглядит эффектно, но не гарантирует конец. Вы не пытаетесь причинить боль. Вы отключаете функцию.
Рейк поднял руку, как школьник:
— Отключить функцию?
— Выбить зрение — противник больше вас не видит. Ударить в горло — не может дышать, паникует. Сломать колено — не может стоять и преследовать. Каждое действие должно что-то отнимать. Если удар не отнимает ничего — это трата времени и энергии.
Он подошёл к манекену и показал: серия коротких, экономных движений. Не размашистых ударов «для зрелища», а точечных касаний — в уязвимые зоны.
— Теперь вы, — сказал он. — По очереди. Я буду смотреть.
***
Следующие два часа Пит работал с каждым индивидуально: разбирал технику, исправлял ошибки, показывал правильные движения снова и снова.
Лин оказалась лучшей ученицей — схватывала быстро, и тело, натренированное годами службы, легко принимало новые паттерны. Ей не хватало только одного: готовности отпустить старые привычки. Она всё ещё мыслила категориями «приём — контрприём».
Рейк был слишком восторженным: старался впечатлить и из-за этого торопился, пропускал шаги, ошибался. Но под щенячьим энтузиазмом скрывался потенциал — координация, реакция, гибкость.
Карсон и Вебер оставались скептиками. Делали, что им говорили, но в глазах стоял вопрос: работает ли это в настоящем бою, или это просто фокусы? Пит не убеждал словами. Он показывал. Снова и снова. И постепенно их сомнение уступало месту пониманию.
Нова была загадкой. Молчала, работала точно и без лишних вопросов, а движения у неё выходили на удивление чистыми — будто она уже знала что-то похожее. Может, и знала: шрам говорил о местах, где выживание важнее правил.
В середине тренировки дверь открылась, и вошёл майор Торв.
Командир «Молота» был невысоким, подтянутым человеком с седыми висками и старым шрамом через левую бровь. Глаза — глазами тех, кто видел достаточно смертей, чтобы перестать их считать, и достаточно предательств, чтобы не доверять никому полностью. Он встал у стены, скрестил руки на груди и молча наблюдал.
Пит не сбился. Не поменял темп. Он продолжал тренировать группу, будто ничего не изменилось — и это само по себе было демонстрацией того, чему он учил: задача важнее шума.
Когда бойцы начали расходиться — усталые, вспотевшие, но с чем-то новым в глазах, — Торв подошёл.
— Мелларк.
— Майор.
— Двадцать две секунды, — сказал Торв без предисловий. — Грегор один из лучших моих рукопашников. Был лучшим, по крайней мере, до вчерашнего дня.
— Он полагался на силу и массу. Это работает против большинства, но не против всех.
— И ты можешь научить других не быть «большинством»?
Пит помолчал. Торв был не из тех, кому стоит врать или приукрашивать.
— Я могу дать им инструменты, — сказал он наконец. — Принципы и образ мышления. А как они этим воспользуются — зависит от них. От таланта, готовности учиться и того, что останется от головы под давлением реального боя.
Торв кивнул медленно.
— Лин считает, что твои методы могут изменить расклад при штурме объектов. Меньше потерь, выше эффективность. — Он помолчал, глядя Питу в глаза. — Я склонен ей верить. Она редко ошибается. Продолжай тренировки. Каждый день, если понадобится. Людей и ресурсы я обеспечу.
— А Грегор?
— Грегор будет делать то, что ему приказано, — в голосе Торва прозвучала холодная сталь. — Или перестанет быть частью «Молота». Выбор за ним.
***
Торв развернулся и ушёл так же тихо, как вошёл — будто дверь проглотила его вместе с последней фразой. В зале ещё стоял влажный, тёплый воздух — пот людей, резина ковров, кисловатый запах дешёвой смазки на железе. Манекены в углу смотрели пустыми “мишенями”, и Питу вдруг стало слышно, как в тишине остывают мышцы: гудят, как провода под нагрузкой.
Он не позволил себе “постоять и подумать”. Это тоже было привычкой — не хорошей и не плохой, просто спасительной. Стоишь — и голова, как дверь без замка, распахивается в обе стороны. А ему сейчас нужно было другое: закрыть, зафиксировать, выровнять.
Пит собрал разбросанные ленточки, вернул на место пару подвинутых матов — не потому, что это важно, а потому что руки требуют дела. Пальцы ещё помнили чужие запястья, чужие плечи, чужие ошибки. Кожа на костяшках натянулась, чуть саднило — не удар, скорее трение, след работы. Он взглянул на ладони, как на инструмент, и тут же отвёл взгляд: достаточно.
— Время, — сказал за спиной Дэвис.
Не “пора”, не “пойдём”. Просто слово, как щелчок тумблера.
Дэвис ждал у двери, будто стоял там всегда. Молодой, аккуратный, с лицом, на котором за неделю стерлось первое напряжение, но не стерлась дисциплина. Он держался в двух шагах позади — и в этих двух шагах была вся их договорённость: Пит идёт сам.
Переход из зала в коридор ударил по коже холодом. Там всегда было на пару градусов ниже, словно бетонный организм Тринадцатого экономил тепло на всём, что не казалось жизненно необходимым. Пит почувствовал, как пот под формой мгновенно остывает и липнет к спине. Дыхание уже выровнялось, но сердце ещё не успело забыть темп — как будто внутри продолжала тикать тренировка.
Душевая была рядом, за поворотом, и он не задержался там надолго. Вода — жёсткая, почти без запаха — смыла соль с кожи, но не коснулась того, что оставалось внутри. Холодная струя пробежала по шее, по ключицам, по спине — и тело послушно “сдалось”, расслабилось на секунду, как после команды. Мысли — нет. Мысли стояли отдельно, сухие и настороженные.
Он переоделся быстро: чистая серая ткань, та же самая, только без мокрых пятен и с чуть более ровным ощущением на плечах. Ладони сами проверили карманы — не по привычке из Двенадцатого, а по другой, более старой. В правом — плоский камешек, гладкий, как вытертая временем кость. Он появился у Пита ещё в первые дни — случайная находка
