– Постойте, вы… хотите сказать, что вовсе пропускаете стадию испытаний на животных и считаете, что приступать сразу к людям более… этично?
– Мы – те самые животные, для которых мы хотим создать протокол. Как же еще получить надежные результаты? А надежность результатов дает по большому счету уменьшение страданий. Возможно, отдельные люди страдают больше, но общая сумма страданий меньше. И мы не позволяем лицемерному толкованию эволюции влиять на нашу работу под предлогом, будто между нами и животными непроницаемая стена. Разве вас это не успокаивает?
Автодок снова пропел. Дрезден, взглянув на него, улыбнулся.
– Прекрасно. Теперь прошу вас рассказать о вашей матери, вспоминая только хорошее.
Уловив ужас в моих глазах, он улыбнулся и небрежно махнул рукой.
– Нет, я пошутил. Мне это вовсе ни к чему.
Обернувшись к стеклянной стене, Дрезден сделал какой-то знак. Вошла молодая женщина в лабораторном халате, со стетоскопом, висевшим на шее на манер старинной гривны, и мягко уложила меня на стол. Дрезден спокойно и непринужденно откинулся к стене.
– Это составная часть нашего рабочего режима, – пояснил он. – Стратегия совершенствования состояний. Она позволяет нам так быстро продвигаться.
Сейчас мне вспоминается, что в тот момент я испытал что-то похожее на страх. Чувствовал – решается что-то важное. Улыбка Дрездена и спокойствие врача, казалось бы, опровергали это чувство, но в какой-то момент я почти готов был остановить их, попросить отпустить меня.
Не поручусь, что это воспоминание точное, хотя страх я ощущаю и запоминаю острее всего, так что есть основания ему верить.
Не дав мне времени подчиниться страху, женщина в халате склонилась ко мне. От нее пахло сиренью.
– Возможны непривычные ощущения, – предупредила она. – Сосчитайте, пожалуйста, от двадцати до нуля.
Я стал считать, а автодок на стене щелкал и переключался с каждым названным числом. На двенадцати я запнулся, сбился. Врач что-то сказала, но я не понимал ее и сам не мог найти слов. Дрезден ей ответил, щелчки прекратились. Врач мне улыбалась. У нее был очень добрый взгляд. Какое-то время спустя – минуту или час – ко мне вернулась речь. Дрезден сидел на прежнем месте.
– В нашем предварительном обследовании задействован магнетизм. Он подавляет определенные, специализированные участки мозга. Снижает фиксированность. По словам некоторых наших сотрудников, это помогает видеть вещи, которых иначе не замечали.
– Ощущается как…
– Знаю, – сказал он, постучав себя пальцем по виску. – На себе испытал.
Я сел. Меня охватило чувство почти сверхчеловеческой ясности мышления. Покой, подобный спокойствию моря после бури, разглаживал мои мышцы. С этим не сравнилось бы ничто, испытанное мной в университете: ни сосредоточенность, которую давали ноотропы, ни эйфория от транквилизаторов. Помню, мне тогда подумалось: «Ого, к такому недолго пристраститься!» Все мои недавние страхи показались ничтожными.
– Приятно, – сказал я.
– Итак, ответьте, – продолжал он, – этичны ли испытания на животных? Или разумнее сразу перейти к опытам на человеке?
Я захлопал глазами, а потом рассмеялся. Я помнил, как растерялся от того же вопроса несколько минут назад, но сейчас ничего подобного не испытывал. Все вытеснили покой, и ясность, и радостное облегчение, будто я дождался ударной фразы лучшего в мире анекдота. Я хихикал и не мог остановиться. Вот в ту минуту я стал научником. И ни разу об этом не пожалел.
Говорят, что необходимость – мать изобретений, но она же мать и многого другого, например жертвы уродства и метаморфозы. Необходимость – мать всего, что необходимо: чеканная тавтология. Я дал согласие на постоянную модификацию в тот же день, еще не вернувшись в прежнее когнитивное состояние. Я по нему не скучал и не хотел возвращаться. В животе у меня, как газировка, пузырилось волнение, в крови пела неизведанная до того свобода. Ставший привычным и незаметным груз упал с плеч, и ум мой стал острее, мог теперь проникнуть туда, куда его прежде не допускали стыд и неврозы. Я больше не хотел возвращаться к себе прежнему, как человек, вышедший из депрессии, не хочет возвращаться к отчаянию.
И вообще, как верно сказал Дрезден, нас в «Протогене» не волновала судьба крыс и голубей.
Отправляясь на Фебу, я впервые покинул Землю. О планетах и спутниках, составлявших обитаемую систему, – Марсе, Церере, Палладе, Ганимеде, – я знал только из видео и новостей. Политический союз Земли и Марса, угроза Альянса Внешних Планет и астерского сопротивления вообще, сложная история преодоления космических пространств были от меня так же далеки, как криминальные драмы и музыкальные комедии, которые показывали после программы новостей. А станция Феба даже в новостях не упоминалась.
Неприметный спутник Сатурна образовался из кометного объекта, захваченного полем тяготения газового гиганта при движении, предположительно, от пояса Койпера. Он отстоял от планеты в четыре раза дальше, чем следующий за ним. Ретроградная орбита и черная, как ламповая сажа, поверхность придавали ему угрожающий вид. Феба – зловещий спутник. Орудие чужой цивилизации.
Под ледяной оболочкой планеты совместная научная группа Фебы и исследовательской службы марсианского флота обнаружила крошечную реактивную микрочастицу размером со средний вирус, но по структуре и информационной нагрузке не имеющую аналогов и немыслимую в земной биосфере. Мы обозначили ее как протомолекулу и немедленно вывели из сферы влияния марсиан – к неудовольствию марсианских ученых. Их протесты мы игнорировали.
Самые обоснованные догадки предполагали, что частицу послали с некоторого неопределенного расстояния во времена, когда вершиной земной эволюции была клеточная мембрана. Протомолекулу можно было уподобить письму в бутылке, причем к письму прилагался учебник грамматики и пользовательское руководство, позволявшие обучить всему, что требовалось, любую аборигенную клетку. Мы долго дискутировали, возможен ли интеллект, хотя бы потенциальный, у такого инертного объекта, как спора, но ничего так и не решили. Это первое свидетельство существования, не связанного с нашим эволюционным древом, и очаровывало нас, и смущало. Меня в том числе.
В устройстве базы просвечивал скелет военного объекта. Коридоры, защищавшие нас от фоновой радиации космоса, были окрашены в цвета марсианского флота. В каждом имелись метки, сообщавшие о порядке установки, структурных характеристиках, расположении в схеме базы и датах, когда потребуется обновление. На стенах была корабельная антиударная обивка. И еда в столовой отдавала Марсом: острый чили, гидропонные фрукты, лапша-рамен в вакуумных упаковках, ежедневные фармкоктейли от низкой гравитации. Лишнего места там не было. На базовом я жил просторнее, чем в каморке, которую выделили мне здесь: четырехэтажная койка, общий гальюн, такой тесный, что на унитазе я упирался коленями в стену. Я со своими восьмьюдесятью четырьмя килограммами чувствовал, что меня слишком много. Почти треть суток уходила на упражнения, вторая треть – на лабораторию, а третью занимали еда, сон и душ в узкой кабинке из металлокерамики.
На группу наноинформатики «Протоген» выделил всего четыре места. Трин, Квинтана, Ле и я. Столько же прислал нам Марс. Позднее, когда мы перебрались на станцию Тот, появились новые люди, хотя к тому времени марсианский контингент вывели из игры. Да и общим счетом научный отдел не превышал пятидесяти человек. Вместе с коллегами с Марса и флотским персоналом обеспечения база Фебы насчитывала несколько сотен людей на этом черном снежке, с которого Солнце, вздумай мы его высматривать, показалось бы лишь самой яркой из звезд.
Если бы мне предложили выбрать, в какой момент жизни вернуться, назвать высшую точку прилива, я бы выбрал те месяцы на Фебе. Протомолекула не уставала меня изумлять. Объем хранившейся в ней информации, минималистическое изящество ее квазижгутиков, невиданные особенности самоорганизации. Стоило мне убедить себя, что мы имеем дело с подобием термитника, как колония отращивала плесневые споры, а потом и нейроны, уподобляясь распределенному в пространстве мозгу. Каждый день, засыпая в койке, к которой приходилось пристегиваться мягкими ремнями, я обдумывал то, что видел и слышал, что вытворяла в этот день протомолекула. Все мы в исследовательской группе жили полной и даже переполненной жизнью, ощущая себя в одном шаге до откровения.
