Генрих, я пробовал и скажу откровенно: если кто‑то когда‑то и орудовал этим чудовищным оружием в битве, то был не человек, а дитя древнего бога, или, быть может, дьявола. Принц возил меч с собой, как забавную диковину или, скорее, талисман. Известно, однако, что до 1702‑го года он с клинком не расставался.
По завещанию принца, дневники его не должны были быть преданы широкой огласке, и их следовало хранить в семье. Наследники соблюдали последнюю волю великого полководца вплоть до начала двадцатого века, когда некий молодой и вконец обнищавший потомок принца тайно передал дневники на аукцион Солтби в Лондоне. Записки были приобретены частным коллекционером, известным бостонским профессором. Нашему отделу удалось связаться с семьей этого человека и, за немалые деньги и с немалыми ухищрениями (не забудьте, Генрих, ведь шла война, и речь идет о переговорах с противной стороной) приобрести дневник. Согласно этим запискам, в 1702 году принц неожиданно решил избавиться от меча и подарил его юному и честолюбивому полководцу, шведскому королю Карлу Двенадцатому. Меч, однако, у Карла задержался недолго. Поскольку эта часть истории не столь важна для моего рассказа, скажу лишь, что меч попал к русскому медведю Петру — несомненно, не самым честным путем. Впрочем, мои собственные руки не столь чисты, чтобы упрекать других в бесчестности. Эх, Генрих, Генрих! Сколько мы суетимся, сколько грешим, а что из этого всего выходит: палата на восьмерых человек, где на соседней койке справа храпит огромная негритянская матрона, на койке слева умирает от лейкоза маленький сухой индеец, мухи вьются под потолком и садятся мне на лицо… Все, все, прекращаю скулить и жаловаться на судьбу. Возвращаюсь к рассказу. Меч находился в течение последних столетий в Санкт‑Петербурге, впоследствии переименованном красными в Ленинград. Путем немалых политических интриг и сложнейшей диверсионной операции меч удалось доставить в Берлин. Каково же было разочарование Отто, когда, получив желанный артефакт, он обнаружил, что оказался обладателем несомненно прекрасного и исторически ценного, но совершенно бесполезного в виду наших целей клинка! Другой человек на его месте сдался бы и распустил отдел (как ему и предлагали, причем отнюдь не в мягкой форме — ведь за подобные ошибки многие из наших коллег отправлялись прямиком в Дахау), но Отто был Отто. Вы помните, к примеру, как он настоял на том, чтобы изображение Тирфинга было включено в эмблему нашей организации? Даже сейчас, спустя много лет, когда старый мой друг и учитель, я уверен, давно покоится в могиле, я не устаю восхищаться его мужеством и непреклонной целеустремленностью. Там, где другой в отчаянии опустил бы руки, Отто вновь засучил рукава и вернулся к истокам своей работы: а именно, к дневникам принца. К сожалению, документ этот, по моим сведениям, не сохранился. Быть может, я — последний из живущих, причастный к тайне, последний из тех, кто переворачивал хрупкие желтые страницы. Кстати, о страницах: хочу подчеркнуть то, что страницы в дневнике принца не были пронумерованы. Похоже, некогда это было отдельными листками, вложенными, скажем, в записную книжку. Большая часть из них потерялась задолго до того, как предприимчивый молодой господин решил нагреть руки на прапрапрадедовской славе. Видимо, юный предприниматель сложил страницы в спешке, не особенно внимательно их читая и ориентируясь лишь по общему смыслу написанного. В частности, описание знаменитого сна Евгения, того, в котором меч ему был дарован самим Отцом Битвы (несомненно, иносказание — но до чего яркое!) в самой середине прерывалось страницей из гораздо более поздних записей, что можно было определить и по качеству бумаги, и по изменившемуся почерку. Большая часть страницы была исчеркана пером, как будто хроникер — или некто иной — пытался избавиться от написанного. При первом прочтении дневника наши аналитики просто проигнорировали этот отрывок. Надо обладать оригинальным подходом Отто, чтобы, вернувшись к записям, изучить случайную, казалось бы, вставку, с гораздо большим тщанием. Мы подвергли страницу рентгеноскопическому анализу, пытаясь восстановить утраченные слова. И все же смысл отрывка был неясен. Мы смогли прочесть лишь несколько слов об изгнании злого духа и некоем святом монахе, а также почему‑то зайце и утке, и, наконец, мече (видимо, оттого наследник и включил отрывок в описание сна): в общем, совершенная белиберда. Кто‑то из наших даже предположил, что с возрастом рассудок принца помутился. Повторяю, надо обладать широтой мышления, присущей Отто, чтобы извлечь из бессвязных слов хоть какой‑то смысл. Тем не менее, поразмышляв над отрывком некоторое время, Отто высказал многообещающую, на первый взгляд, гипотезу. Отто предположил, что принц догадывался о магических свойствах меча, в частности, о заключенной в нем инопланетной (тогда у нас была такая теория) сущности. Принц не славился редкой набожностью, однако для всякого человека того времени это выглядело бы как одержимость бесом. Известен был и рецепт борьбы с подобной одержимостью: экзорцизм. Что, продолжал Отто, если монах некоего монастыря произвел ритуал, избавивший меч от заключенной в нем посторонней и могущественной силы? Тогда становится понятным, почему меч утратил для принца всякую ценность, и полководец впоследствии подарил его своему молодому поклоннику (в ранней юности стокгольмец чуть ли не обожествлял военный талант принца) в качестве интересной безделушки. Мы согласились, что все это, конечно, могло произойти, однако в таком случае меч, а, точнее, великий дух, содержавшийся в мече, потерян для нас безвозвратно. Отто, ничуть не смущенный нашим отсутствием энтузиазма, возразил, что это отнюдь не так: как известно, подобные создания не могут существовать сами по себе и нуждаются в неком вместилище. К тому же, если припомнить многие из практикуемых обрядов экзорцизма, беса следовало переселить из одержимого им человека или вещи в новый сосуд. И, продолжил Отто, в записках принц даже описывает некоторые свойства этого сосуда. Разумеется, это не могли быть настоящие животные, потому что никакой заяц и никакая утка просто не выдержат тяжести вселенного в них чуждого разума и тут же издохнут. Скорее, речь идет о скульптуре, картине или барельефе. Если же вспомнить, что на изображениях святого Франциска Ассизского часто фигурируют разнообразные животные и птицы, и учесть возможную дату проведения обряда, круг наших поисков существенно сужается. И мы взялись за работу.
Чтобы не перегружать письма излишними деталями, скажу лишь, что мы составили список возможных монастырей на севере Италии (где, по имеющимся у нас сведениям, как раз и находился принц зимой 1701‑го года) и начали поиски. Параллельно с самостоятельным обследованием всех возможных монастырей и церквей мы направили запрос в Ватикан. Поскольку группа наша числилась за «Обществом по изучению материального культурного наследия», никаких
