аппаратурой тележки, несли сумки с инструментами и мотки кабелей. Яркости потолочных ламп хватало, чтобы вытравить тени, рассмотреть все в деталях. Посреди тоннеля, во всю его длину, пролегала труба, гладкая и блестящая, как гильза.
Дима отчего-то знал, что подготовительные работы почти окончены и совсем скоро проект войдет в свою основную фазу.
Он «прыгал» из головы в голову, оказываясь в разных частях тоннеля, но так и не понял, где тот начинается или заканчивается и сколько килоблоков занимает. Десятки, если не сотни. Везде перед глазами вставало одно и то же: лампы, труба, белые халаты ученых и серые комбинезоны бытовцев, высокие арки, мерцающие индикаторами приборов неясного назначения.
А потом чужая голова повернулась к одной из герм, обшитых толстыми стальными пластинами, и Дима увидел табличку с фамилией. Своей фамилией.
«Кристаллы Гарина (изобетон 22.5-28 мг/кар). ВХОД ПО ПРОПУСКАМ!
Хранить раздельно.
При транспортировке НЕ использовать универсальные упаковочные материалы.
При угрозе пожара/затопления выносить из помещения первыми!»
Изобетон. Весь тоннель был одной гигантской испытательной лабораторией. Полигоном.
Если где-то и можно получить ответы на все вопросы, поставленные академиком Смирновым еще восемьдесят циклов назад, то здесь.
***
– Прежде чем стать проводником чужой воли, операторы должны умереть, – рассказывал доктор, пытаясь расколупать последний уцелевший угол стола. – Не в физическом смысле, конечно. Речь, скорее, идет о смерти личности, полной или частичной. Если мы достанем девочку из ее ванны, она не сможет нам ничего сказать в силу своего вегетативного состояния. Понимаете, о чем я? Поэтому ваш случай уникален, вы можете попадать… туда и возвращаться, сохраняя когнитивные способности. Сначала мы рассчитывали через вас достучаться до той, кто контактировала с вами в подвале, но потом выяснилось, что она лишь стала отправной точкой, катализатором ваших изменений. Впрочем, вижу, это вы уже поняли.
Дима кивнул.
– Тем не менее вы ни разу не спросили, зачем мы ищем тех, кого ищем.
– Вы сами не знаете. А до тех, кто знает, я еще не добрался.
– И все же у вас наверняка есть какие-то мысли на этот счет? Как бы то ни было, убедительно вас прошу держать их при себе.
Доктор подмигнул и едва заметно дернул локтем в сторону двери.
Здесь он был прав, излишнее любопытство еще ни одному «пациенту» не продлило жизнь. К тому же Дима не находил в себе сил разбираться еще и с этими причинами. Мало ли кому понадобились кукловоды. Партия могла решить, что они от нее что-то скрывают, например, информацию о Солнце, изобетоне или еще какую-нибудь тайну с дохрущевских времен. Или посчитала, что теряет контроль над важнейшим рычагом давления на ликвидаторов.
Вдруг дело вовсе не в Партии? Что, если появилась новая сила и осмелилась на двойную игру?
Очередная информация, или Дима додумал сам?
Доктор обшарил взглядом пустой стол и рассеянно нахмурился.
– Папку забыл… – Он пошлепал себя по карманам и достал из одного рацию, та умещалась в ладони. – Принесите папку. Синюю такую, ну вы знаете. Спасибо.
Дима коснулся висков. Уже вторую смену его мучила головная боль, плескалась в черепе токсичной ртутью с каждым поворотом шеи. Все-таки сотрясение?
– Дмитрий. Как вы, должно быть, заметили, я веду с вами разговор на равных. Я специально открыто проговорил детали нашего… хм-с, небольшого эксперимента, чтобы у вас не оставалось сомнений – вы не какой-нибудь подопытный. Вы, смею выразиться, помощник нам и товарищ.
Он «вибрировал» все сильнее, или же это у Димы так обострились чувства. От ушей доктора начинали расплываться цветные пятна, будто масляная пленка на воде.
В палату вошел человек в защитном костюме. Как всегда, в маске, но вибрации выдавали в нем одного из «купальщиков», Семена Яковлевича. Дима схватился и оторвал двумя пальцами заусенец со своего края стола, чтобы хоть немного отвлечься от накатывающей дурноты.
Семен Яковлевич положил перед Димой синюю папку. Замер с вытянутой рукой на мгновение, осмысливая свое последнее действие, и, спохватившись, под недоуменным взглядом доктора придвинул папку к нему. Тотчас поспешил уйти, прикрыв за собой дверь.
Доктор посмотрел ему вслед так, как если бы застал на рабочем месте за курением говняка.
– Мда-с… Как бы то ни было, мы с вами люди подневольные. Кое-кто уже успел усомниться в моих методах. Они считают, что с вами здесь обращаются слишком мягко, что необходимые сведения следует получить иначе. Что скажете? Не уверен, что смогу долго их переубеждать… Так помогите мне, дайте им хоть что-нибудь! Сосредоточьтесь на своих способностях…
Дима сидел, свесив потяжелевшую голову, вся жидкость в ней будто скопилась у глазниц, давила на зрительный нерв. Стоило прикрыть веки, и тьма под ними пульсировала в багровом тумане.
– Ваша проблема, доктор, что вы лезете туда, где ничего не смыслите, – проговорил он чужим голосом. Слюна капала с оттопыренной губы ему на руки, но он не мог это остановить, не мог замолчать. – Пытаетесь объяснить иррациональное законами логики, внести порядок в чуждый ему хаос. Вы разбираете слизь на химические элементы, будто дело в химии; вы копаетесь в биологии тварей, будто биология здесь что-то значит. Так вы пытаетесь подсмотреть за тем, что не в состоянии ни увидеть, ни познать. Это смешно. Вы смешны. И трухлявые перила вашей науки не уберегут вас от падения с этой лестницы.
Доктор придвинулся поближе и положил локти на стол, спросил заинтересованно:
– Ни увидеть, ни познать… Вы ведь о Самосборе? Можно подумать, вы знаете больше…
– Хаос. Гражданин решает уйти сегодня пораньше и выполняет работы меньше положенного. Он знает, что это наказуемо, поэтому действует осторожно, чтобы никто не заметил. И никто не замечает, ведь остальные поступают точно так же, включая его начальника. Гражданин решает не стоять в очереди на распределителе, как это делают все, и находит барыгу через Гнилонет. Гражданин бросает рубашку на стул вместо того, чтобы повесить в шкаф. Гражданин решает изменить привычке и съесть биоконцентрат холодным. Хаос в мелочах.
– Дмитрий, вы в порядке? Я опять вас не понимаю…
Среди тумана обеспокоенное лицо доктора выглядело размытым, идеально ровным, как у тварей из подвала. И ярким от окружающих его разноцветных сполохов.
Эфир вибрировал как никогда, и это было куда хуже голосов. Диме казалось, что все его клетки колеблются в унисон, трутся друг от друга, причиняя неимоверную боль. Он продолжал говорить, все ускоряясь, рискуя откусить себе язык.
– Поведение – лишь верхние этажи, хаос в самом фундаменте. Мы забыли туда вход, выстроили иллюзию из логики и разума, пытаясь отгородиться от бессознательного хаоса, что амин всеми движет. Придумали себе законы, режимы,
