всегда думала, что это просто набор черточек и загогулинок…
— Урапатриотов на тебя нет, — вздохнул я. Потом вспомнив, что подобное не стоит оставлять без ответа, погрозил пальцем:
— Выпорю!
— Ой-ой-ой! — высунула язык Оли, явно напрашиваясь на неприятности. Эйла, вздохнув, толкнула девушку в плечо, сбросив ту в бассейн. Оли в падении сгруппировалась и вошла в воду «бомбочкой», одарив меня и окружающих волнами брызг. Однако выставленный энергетический барьер не позволил влаге намочить прогретые лучами солнца тела.
Вынырнув из воды, Старстоун покачала головой, отводя свои слипшиеся волосы на затылок:
— Ничего непоправимого, — улыбнулась она. — Макияж-то у меня водостойкий.
Пока я и Эйла переглядывались между собой, девушка, повернувшись, поплыла в сторону от нас.
— Может стоило сказать ей, что в воде дезинфицирующие средства? — поинтересовалась у меня Секура, присаживаясь на край шезлонга.
— И лишить себя удовольствия наблюдать какие у нее на лице будут разводы, когда она доплывет до конца бассейна? — уточнил я. — Нет, Эйла, пусть все идет своим чередом.
Девушка скользнула повыше, устроившись у меня на бедрах, и прижалась всем телом, открывая поразительные виды на красоты своего тела.
— Знаешь, есть в этом что-то манящее, — произнесла она, наблюдая за тем, как окружающие нас девушки загорают, мило болтают, отдают дань уважения подходящей к концу второй партии шашлыка и фруктовым напиткам. — Какое-то умиротворение, что ли.
— Это и есть счастье, — я поцеловал ее в шею. — Кстати, ты сильно похудела.
— Так заметно? — тви’лечка посмотрела на меня удивленным взглядом.
— Математика, — вздохнул я. — Шезлонг рассчитан на то, чтобы выдерживать тело массой сто тридцать килограмм. Во мне — восемьдесят семь, хотя уверен, что после шашлыка — все девяносто. Остаются сорок твоих. Даже чуть меньше…
— Похоже у этого устройства запас прочности побольше заявленного, — хихикнула она. — Мой вес — сорок пять килограмм. Сегодня утром проверяла.
— Бараний вес, — скривился я. Нет, вот зачем все вот эти похудания? Она и в свои пятьдесят была огненным огнем, чего началось-то?
— Какой? — уточнила она.
— Есть на моей родной планете такое животное — баран, — придется объяснить. Но так, чтобы не обидеть. — Почти что священное животное. У хорошего, послушного барана, прошедшего курсы этикета, вес должен быть ровно сорок пять килограмм. По крайней мере я так слышал. Но то, что баранов все уважают — чистая правда. Ни один праздник у народов гор не проходит без этих животных. Я бы даже сказал, что они гвозди программы. Баранов все любят. Их почитают, есть даже народы, которые используют их в качестве валюты…
— Расплачиваются священными животными? — недоверчиво посмотрела она. — Еретики что ли?
— У них свои понятия о жизни, — уклонился от ответа я. — Настолько отличные от привычных остальному населению планеты, что завистники их культуры даже стали распространять фальшивые слухи, будто горцы — так называется эта раса — нет-нет, но таки да сношают баранов. Редко, но бывает…
— А, ну тогда я точно баран, — на совершенно серьезных «щах» изрекла Секура, отчего я едва не взоржал, аки морж, которому пингвин прошелся по большому, длинному, необрезанному.
— Хотела бы я побольше узнать о культуре твоего народа, Рик, — призналась она. — Если на твоей планете все такие же, как ты, странно, что вы еще галактику не захватили.
— О, мы пытались, — вздохнул я. — Строили космические корабли — примитивные, конечно, по современным меркам. Даже на спутник своей планеты летали. Есть у нас такая нация — американцы. Так вот, они утверждают, что даже высаживались на нашу луну.
— Говоришь так, словно не веришь в это утверждение, — заметила она.
— Они — известные мастера выдавать черное за белое, — дал я свою оценку внешнеполитической деятельности США. — Был у них как-то певец, Майкл Джексон. Нормальный такой корун. Но что-то моча ему в голову ударила, так он изменил цвет своей кожи. И что-то пошло не так…
— Судя по тому, как ты это говоришь, он умер? — уточнила она.
— Да, — согласился я. — Как-то утром встал, подошел к зеркалу, увидел, что он белый, посмотрел на своих корунских родственников, накачался анестетиками, дабы заглушить свою душевную боль, считая себя белой вороной, да и отошел в лучший мир. Но это еще ничего… Американцы выступают за демократию, равенство и прочие либеральные свободы — вот уже как лет двести всему миру подобными рассказами головы забивают. Да вот все их лидеры сплошь и рядом — белые мужики с деменцией. Хотя нет, вру. Был у них как-то один корун на посту главы государства… Ужас тихий.
— И что, больше не было темнокожих президентов? — уточнила она.
— Нет, — признался я. — Корун проиграл выборы, и ему на смену пришел богатый белый мужик. А первым делом этот самый богатый белый мужик выселил коруна вместе с его семьей из дома, в котором они жили последние несколько лет.
— Ужас какой, — тихонько произнесла она. — Теперь понимаю, почему ты не хочешь говорить о своем родном мире. Но, ты бы мог включить их в состав Вечной Империи и…
— Не-не-не, — запротестовал я. — Ни за какие коврижки!
— Почему? — опешила девушка. — Ты ведь мог бы принести мир и процветание на родную планету.
— Достаточно и того, что я культурно обогащаю закуульское общество колоритным темпераментом своей расы, — сомнительное, на самом деле достижение. Статистические опросы показывают, что за последние два года население галактики значительно углубило и расширило свои познания в области мата и крепких выражений. — А так, вообще я не самый верный приверженец культуры своего народа.
— Это еще почему? — удивилась Секура. — Вот, ты же придумал загорать под искусственным солнцем. Шашлык девочки очень полюбили. Баню, конечно не все, особенно чего-то Утрила отказывается ходить в парную…
— Балалайка, — неожиданно произнес я.
— Что?
— Стереотип не полон, — попробую объяснить как могу. — Видишь ли, на моей планете моя раса, русские, живут в крайне суровых условиях. Отдельный момент в том, что мы сами себе такие условия создаем. И приходится существовать как можем. Греемся
