и все пятьдесят. Прямые ресницы, чуть пушистые, какие-то откровенно девчачьи, честное слово, при этом совершенно не портили его грубоватую, хищную физиономию и даже добавляли ей неожиданного обаяния. Брови слегка лохматые, будто он их отродясь не расчёсывал, а может, так и было задумано, чтобы создать эдакую небрежную мужественность, от которой у некоторых впечатлительных барышень начинают подкашиваться ноги. Но главное, что выбивало из колеи и заставляло Веду нервно сжимать рукоять ножа всё сильнее, это его глаза. Мёд. Проклятые медовые глаза, в которых плясали золотистые искры даже в этом скудном, едва пробивающемся сквозь кроны лунном свете. Смотрит и будто всё про тебя уже понял, прочитал как открытую книгу, а ты стоишь перед ним, словно полная дура. Точнее заикающаяся и трясущаяся дура.
А что видел он? Маленькую блондинку, слегка в теле, но сейчас казавшуюся ещё миниатюрнее из-за того, что она вся съёжилась и вжалась в себя, словно загнанный в угол зверёк. Она стояла босая, и ноги её представляли собой сплошное месиво из свежих ссадин и глубоких царапин, а разбитая вдребезги коленка сочилась тёмной кровью, которая тонкой струйкой стекала по голени. Лицо девушки побледнело до откровенной синевы, и всю её трясло крупной, непрекращающейся дрожью, отчего она напоминала лист, который треплет осенний ветер на голом суку. На ней болтался его китель, огромный, мешковатый и совершенно нелепый на такой маленькой фигурке, однако в этом зрелище было что-то до боли трогательное, щемящее сердце. На висок натёк тяжёлый багрово-фиолетовый синяк с тёмной каёмкой, который уже расползался к глазу и обещал к утру превратиться в роскошный фингал. Правая сторона лица заметно опухла, а глаз начал заплывать и превращаться в узкую щёлочку, сквозь которую, однако, всё ещё пробивался отчаянный блеск. В руках у неё блестел нож, и она держала его перед собой, выставив далеко вперёд, вот только пальцы вибрировали, выдавая её истинное состояние с головой. Глаза же полыхали самым настоящим бешенством, лютой злостью и отчаянной готовностью драться до самого конца. Цвет этих глаз было сложно различить в ночном полумраке, но даже сквозь синяки и ссадины в этой избитой, замёрзшей и загнанной девчонке было что-то прекрасное. Что-то такое, что заставляло смотреть на неё не отрываясь и напрочь забыть о том, что она только что пыталась перерезать ему горло.
— Я тебя не трону, — сказал он таким тоном, что Веда почему-то, вопреки всему, ему поверила. — Я вижу, с тобой случилось что-то ужасное. Тебе и так досталось сполна. Обещаю, я не обижу тебя.
Она просто смотрела на него во все глаза, всё так же выставляя перед собой нож. Отступать было некуда, пяткой она уже чувствовала холодную пустоту обрыва, и малейший шаг назад отправил бы её прямиком в ледяную воду.
— Э-э-эх, — тяжело, сочувственно выдохнул парень. — Понимаю, если бы я увидел такого урода, как мой друг, в ночи, то тоже бежал бы так, что подошвы горели. Но если бы мы хотели навредить тебе, сделали бы это ещё там, в лагере, — он небрежно кивнул через плечо. — В твоём состоянии у тебя не было бы ни единого шанса. Когда ты взяла меня за горло, я мог легко перехватить нож и… ну, ты понимаешь… — Он улыбнулся, и улыбка эта вышла скорее ободряющей, чем пугающей. — Пойдём, у меня есть запасная одежда: тёплые штаны, носки, кофта. Всё это тебе, конечно, будет велико, но зато тепло. Накормлю тебя, а заодно расскажешь, кто ты и откуда. Возможно, мы сможем вернуть тебя в твой стаб. Ты явно не свежачок.
И как он только догадался? Ах да, она же украла у него флягу с живцом! Вдруг из-за его спины, словно огромная тень, материализовалась знакомая махина, квазище собственной персоной!
У Веды моментально округлились глаза, и в них плескался такой откровенный, животный ужас, что его не заметил бы разве что слепой.
— Мать твою, квази-мордища! Вот опять ты, кайфолом! Не пугай девушку, скройся к чертям!
Кваз покачал головой, развернулся и бесшумно растворился в темноте. Да как? Как они вообще так умудряются ходить, не издавая ни единого звука?
— Ну что, красавица? — вновь обратился к ней парень.
— Н-н-н-нет, с-спасибо, — прохрипела Веда. — Мне и так не п-плохо.
Парень сделал два шага навстречу, почёсывая переносицу и всё так же улыбаясь.
— Отойди, — прошипела она, выставляя нож ещё дальше вперёд.
— Всё нормально, — он поднял раскрытые ладони, показывая, что не представляет никакой опасности.
Вдруг Веду резко повело назад, мир перед глазами закружился в бешеном хороводе, а ноги подкосились, став непослушными. Последнее, что она успела увидеть, прежде чем сознание окончательно покинуло её, это широко распахнутые медовые глаза парня, который сорвался с места и бросился к ней. Потом было лишь краткое ощущение свободного полёта и всепоглощающая, глухая темнота.
***
Очнулась она в тепле, и это было первое, что дошло до её затуманенного сознания. Вокруг было светло, сухо и до странности уютно, даже жарко, словно она лежала не посреди дикого леса, а в чьей-то заботливо натопленной избе. Воздух наполнял густой, аппетитный запах жареной рыбы, от которого желудок немедленно и требовательно заурчал. Но что-то определённо было не так, и это смутное беспокойство заставило её окончательно стряхнуть остатки сна.
Она вдруг с леденящей ясностью осознала, что лежит совершенно голая. Абсолютно. На ней не было ни единой нитки, ни белья, ни клочка ткани, ни даже жалкой тряпицы, которой можно было бы прикрыться. Паника подступила мгновенно, и сердце бухнулось о рёбра. В ужасе она принялась озираться по сторонам и тут же заметила неподалёку невысокий куст, на ветках которого сушились развешанные вещи: её собственное нижнее бельё, знакомый китель, майка цвета флоры, носки и чужие мужские трусы, висевшие отдельно.
— Вот же козлина ушастая! — мысленно выдохнула она, чувствуя, как к горлу подкатывает волна праведного гнева. — Мерзавец! Облезлый клоп!
Осторожно приподнявшись, она обнаружила, что всё её тело было аккуратно укрыто толстым слоем мягкого, тёплого мха. Рядом уютно потрескивал небольшой костерок, и прямо над ним, сидя к ней спиной, парень неторопливо жарил рыбу, нанизанную на тонкие прутики.
— О, доброе утро, разбойница! — произнёс он, даже не обернувшись.
Как, чёрт побери, он умудрился понять, что она проснулась? Неужели она кряхтела настолько громко и злобно, что он услышал даже сквозь треск костра и плеск воды у берега?
— Ты говнарь редкостный! — рявкнула Веда во весь голос и, недолго думая, метнула в его сторону первую пригоршню мха, которая с мягким шлепком впечаталась ему в голую спину.
— Нет, меня зовут Уж, — с невозмутимым
