угол. Проклятье, она же так и не переоделась, а он просил. Бросившись к рейлу с платьями, она натянула на лицо маску спокойствия и принялась с нарочитой задумчивостью перебирать наряды, будто каждое из них было достойно красной дорожки и требовало тщательного обдумывания.
Он вошёл и замер в дверном проёме, не дойдя до стола. Поднос с едой застыл в его руках, а взгляд впился в неё, острый и ледяной, словно осколок стекла.
— Почему ты до сих пор в ночнушке?
— Прости… — она хлопнула сонными ресницами, стараясь изобразить самую невинную растерянность. — Я очень долго выбирала и никак не могла решить, какое из них тебе бы понравилось больше…
— Если они все здесь висят, значит, мне нравятся все до единого. — Он говорил ровно и без малейших эмоций. — Я сейчас выйду и зайду обратно ровно через пять минут. Надеюсь, за это время ты определишься с выбором. И причешись, пожалуйста.
Он развернулся и ушёл вместе с подносом. Даже аппетитный запах еды не остался в комнате, только ощущение, что ей снова жопа. Нет, не так, на этот раз она ошиблась по-крупному, поэтому ЖОПЕЦИЯ!
Веда выдернула первое, что не вызывало у неё откровенного отвращения, лёгкое зелёное платье в мелкий красный цветочек, и нашла на тумбочке пластиковую расчёску. Волосы были спутанными и сальными, отчаянно требующими мытья, и ей срочно был нужен душ. Но кто здесь вообще собирался её спрашивать?
Он вернулся с подносом, на тарелках лежали аккуратные крок-месье, а в стаканах поблёскивал всё тот же ананасовый сок. Он посмотрел на неё оценивающе и почти нежно произнёс:
— Ты выглядишь просто невероятно.
— Спасибо… — Веда еле выдавила из себя эту реплику, и голос её прозвучал глухо и чуждо, словно принадлежал кому-то другому.
— Что такое случилось? — Он наклонил голову набок, изображая заботу.
— Мне нужен душ, — ответила она просто и прямо, без всяких предисловий.
Он кивнул:
— Знаю, я помню. Сегодня вечером, перед самым ужином, я тебя отведу.
Она не двинулась с места и осталась стоять у своего стула, не сводя с него напряжённого взгляда. Он заметил это и слегка улыбнулся:
— Веда… — Он даже немного смутился. — И почему ты только со мной общаешься? Я снова забыл быть джентльменом, прости меня, пожалуйста.
Он подошёл, галантно отодвинул ей стул и дождался, пока она сядет. Затем аккуратно подвинул стул обратно и наконец уселся сам.
— Приятного аппетита, Веда, — сказал он и потёр ладони друг о друга.
Они завтракали и говорили о каких-то пустяках, словно были семейной парой с десятилетним стажем. Он отпускал мелкие шутки, рассказывал, как тяжело найти хорошие кроссовки в стабе, жаловался на погоду и вообще вёл самую обычную светскую беседу. И всё это время Веда сидела, будто закованная в стальной панцирь, и её внутренняя дрожь была невидимой, но непрекращающейся. Она изо всех сил старалась не выдать своего страха, потому что он не должен был понять, что она хочет сбежать, и не должен был почувствовать, что она прекрасно помнит, кто он такой на самом деле.
— Айболит, — произнесла она неожиданно даже для самой себя.
Он поднял на неё взгляд и вытер рот салфеткой.
— А… ты не мог бы прийти с ужином около восьми вечера?
— Что такое? У тебя вдруг появились дела? — Он лукаво прищурился.
— Просто я не привыкла ужинать так рано и потом плохо засыпаю, когда остаюсь голодной, — она смотрела на его пальцы, которые он механически перебирал, будто считал что-то внутри себя.
— Я приду за тобой в шесть и отведу тебя в душ. А после душа, ровно в восемь, принесу ужин, — ровно проговорил он, собирая посуду на поднос.
— Хорошо, — кивнула она.
— Надень, пожалуйста, чёрное платье с золотыми бретельками, — сказал он и указал пальцем на нужную вешалку.
— После душа или до него? — уточнила она.
Он ничего не ответил, дверь за ним захлопнулась. Ком подступил к горлу, и дыхание стало рваным. Она зажала рот ладонью, чтобы не издать ни звука, чтобы не разрыдаться в голос, не закричать и не броситься на дверь с кулаками. Она не была пленницей в подземелье, и её не держали в цепях. И всё же каждая минута здесь ощущалась как шаг босиком по битому стеклу. Он не трогал её пока что, но каждый его взгляд, каждое многозначительное молчание и каждый «комплимент» звучали как угроза, заботливо завёрнутая в вежливость. Он не был безумцем с топором, он был вежливым, заботливым и предупредительным. А за этой вежливостью пульсировали его страшные желания и совсем недобрые намерения. Веда прижалась лбом к прохладной стене и закрыла глаза. Отдышалась и восстановила дыхание.
В ананасовый сок он подмешивал живчик, поэтому она чувствовала себя вполне бодро и даже энергично. И это, пожалуй, было к лучшему. Она решила попробовать связаться со Светозаром ментально, без особой надежды, но вдруг получится? Никогда прежде она этим не занималась и, честно говоря, не имела ни малейшего понятия, умеет ли вообще. Но терять было уже нечего. Она села на кровать, скрестила ноги. Начала дышать медленно и глубоко, стараясь очистить голову от паники, от страха и от мыслей о каменном взгляде Айболита. Но стоило ей только закрыть глаза, как в темноте перед внутренним взором всплыло оно. Его лицо. Его мерзкая рожа, выныривающая из ночной тьмы и освещённая призрачным светом. Прям как заставка телекомпании ВИD. Она дёрнулась всем телом, и дыхание сбилось. Всё, хватит. Поздравляем, травма теперь на всю оставшуюся жизнь. Темноты можно бояться официально, а мужиков так вообще по умолчанию. Несколько часов она мучительно пыталась сосредоточиться, слала во все стороны невидимые телепатические сигналы «Светозар, приём!», стараясь хотя бы почувствовать крошечный отклик. Но ничего не происходило, и вокруг стояла звенящая пустота. Космос молчал, и надежда медленно испарялась.
— Дед… ну пожалуйста… найди же ты меня… — шёпотом, почти всхлипом проговорила она.
Рука машинально легла на запястье, и тут она вдруг вспомнила. Метка! Метка Ужа! Ментат-метка! Чёрт… Сердце гулко ударило в груди и забилось быстрее. А если попробовать её активировать? А если это действительно возможно? Это была последняя ниточка, последний призрачный шанс, её тоненький маяк среди ледяного безмолвия. Вдруг он почувствует и придёт за ней? Она крепко зажмурилась и сосредоточилась на том самом месте, где когда-то пульсировала ментат-метка. Представила, как по коже начинают проступать тонкие линии, словно живые татуировки, светящиеся изнутри мягким голубоватым светом. Запястье налилось теплом, а по руке поползло покалывание, будто от тысяч крошечных иголок. Словно внутрь запустили слабый разряд тока, лёгкий ожог, едва щекочущий, но при
