поболтать с ними.
Лорд Греймист поерзал на стуле, раздувшись, словно какая-то рассерженная птица.
– И кто же это? На кого ты глаз положила, а?
– Какая разница?
– Разница, безусловно, есть, – зло отрезала леди Греймист, хотя сердилась она не на Катрину, а на деревенских жителей, которых, вообще-то, терпеть не могла, хотя и проявляла это, только когда они не видели. – Не дай бог тебя увидят в компании дочери этой ведьминой служанки или мальчишки, что хлопочет в таверне.
Катрина поджала губы. Хайке и Венцель занимали как раз первые строчки в списке девушки, ведь, по ее мнению, были интереснее всех из деревенской молодежи.
– Я буду гулять одна, – заявила она. – Как минимум раз в неделю. И буду видеться с кем захочу.
Ее родители и учителя часто вели себя одинаковым образом: начинали с ней полемизировать, но вскоре забывали, о чем был спор и что за мнение они, собственно, отстаивали. Вот и теперь, очевидно запамятовав о недавних возражениях, леди Греймист задумчиво уставилась в тарелку с бульоном и наконец проговорила:
– Кто-то из хорошей семьи. Только добротные дома в центре, никаких окраин.
Отец Катрины согласно закивал:
– Разумеется, разумеется.
– Как насчет Ханса? – спросила мать, подняв ярко вспыхнувшие глаза. – Юрген – славное приобретение для всей общины, с хорошим достатком и крепкого сложения. Ханс такой же сдержанный, как отец, хотя, должна признать, благодарение небесам, внешность юноше досталась от матери.
– Ханс – неплохая партия, я так полагаю, – вставил отец.
Катрина заскрипела зубами. Она ведь не собиралась замуж, а всего лишь хотела поболтать с ребятами, по своему усмотрению, без нависающих над ней родителей, опасливо сопровождавших ее повсюду, как фарфоровую куклу, которая может разбиться от малейшего тычка. И она уж точно не собиралась замуж за Ханса: тот хоть был красавчиком, но жестоким и с бестолковым взглядом. Впрочем, главное Катрина поняла: родители смягчились, теперь можно получить желаемое.
– Я и с Хансом поболтаю, – сказала она, не добавив ни словечка о том, что собирается болтать с каждым встреченным по пути ровесником или ровесницей. – И пойду гулять в деревню одна.
Наконец ее родители неохотно согласились.
2
В один свежий весенний день, когда в деревне царила обычная утренняя суета, а в листве выводили свои трели иволги, Катрина вышла из усадьбы Греймист. Она вплела в волосы голубую ленту, любимое платье шуршало, щекоча лодыжки, на щеках играл легчайший румянец. На сгибе локтя девушка несла плетеную корзинку, предполагая остановиться у прилавка Кляйнов на площади и прикупить несколько свежих яблочек, а может, зайти в булочную за пирогом и принести его домой родителям в доказательство, что их дочь вполне способна гулять по деревне самостоятельно.
Первым ей повстречался охотник Готтфрид. Увидев ее, он остановился как вкопанный. Щенок датского дога, семенивший за ним – один из усадебного помета, лорд Греймист выменял его на здоровенные оленьи рога, которые теперь висели над камином, – врезался в ноги хозяина и ошалело плюхнулся на задние лапы.
– Леди Катрина, – проговорил Готтфрид, быстро сгибаясь в поясе – идеальный угол в девяносто градусов. Шляпа съехала с его седовласой головы, и он поймал ее за миг до падения на землю. – Мне следовало догадаться о вашем появлении: иволги все утро несли эту весть, да я не слушал.
Чудной человек этот Готтфрид – и всегда был чудным, сколько Катрина его помнила. Но ведь всякий, кто так часто отваживается заходить в лес, должен быть хотя бы слегка безумным.
Она ответила ему легким грациозным поклоном и с улыбкой спросила:
– Как Освальд? Я слышала, его ягодные посадки уже выглядят многообещающе.
Готтфрид просиял при упоминании друга:
– Да, так и есть, я ему скажу, чтоб отнес немного в усадьбу, как созреют! Он обрадуется, когда узнает, что вы о нем справлялись, леди Катрина.
Они еще немного пообменивались любезностями, прежде чем девушка продолжила путь, а Готтфрид, насвистывая какой-то мотивчик, весьма напоминавший песни иволги, размашистой походкой зашагал в другую сторону вместе со своим щенком, которого назвал Герцогом. «Не великовато ли имя для собаки?» – думала Катрина.
Пересекая площадь, она чувствовала, как все взгляды обращаются к ней: чем бы люди ни занимались мгновением ранее, теперь их внимание переключалось на Катрину. Подобному девушка давно не удивлялась: такое происходило всякий раз, когда они с родителями наведывались в деревню. Бывали времена, она надеялась, что все привыкнут к ее внешности, что наступит момент, когда Катрина будет считаться одновременно красивой и обычной, хорошенькой, но и только, без крайностей. Оставался лишь вопрос: а не начнет ли она скучать по особому вниманию? Вдруг ее огорчит, если кто-то не обратит на нее взор, когда она войдет в комнату или бросит на кого-то свой мягкий темно-серый взгляд?
Что ж, сегодня ей выпал шанс. Побыть и красавицей, и просто человеком. С Готтфридом вышел весьма недурный разговор, а уж молодежь точно разглядит ее как она есть.
Впрочем, ее ровесников в деревне было не так уж много. Разумеется, сын мясника Ханс, который всегда раздражал Катрину и – она отдавала себе отчет в ироничности суждения – казался ей избалованным. Где-то к югу от пекарни жила девушка по имени Лизель, но у нее все время был озабоченный вид, и она повсюду таскала за собой младшего братца, Томаса. Еще сын рыбака, Фриц, но тот выглядел каким-то бесхребетным, мягкотелым, и к тому же он проводил слишком много времени с Хансом. Катрина сама изумлялась, как много сведений о соседях сумела извлечь из своих прогулок с семьей и новостей, которые каждое утро за завтраком мусолили отец с матерью. Ей представлялось, что, наблюдая за деревней, она стала неотъемлемой частью происходящего здесь и вроде бы поняла, как все работает и почему.
Те двое, кого разыскивала Катрина, были на улице и вместе. Хайке восседала на сложенной из камня стенке подле таверны, а Венцель стоял перед девушкой, опираясь на метлу и жестикулируя обеими руками, – небось пересказывал одну из тех историй, что услышал от странствующих купцов. В близости этих двоих было столько непосредственности – и в том, как Венцель стоял, расположившись между болтающимися в воздухе ногами Хайке, не слишком близко, поэтому ничего непристойного или подозрительного в голову не шло, и в том, как Хайке наклонялась вперед, откидывая голову, чтобы видеть Венцеля, и щурила один глаз от яркого солнца.
Катрина всегда чувствовала: эти двое – ее полная противоположность. Не в том смысле, что они были некрасивыми: по мнению Катрины, вообще никого нельзя считать уродливым, во всяком случае, никого нельзя так называть, – Венцеля и Хайке мог
