Есть места, где я был, и есть места, куда я отправлюсь, но своего места я не имел никогда.
– Пусть этот дом будет твоим, – сказала Хильда, поцеловав его в кончик длинного, с горбинкой носа. – Все заслуживают того, чтобы у них был дом.
Но доктор не мог приходить домой столько, сколько хотелось: чем чаще он навещал Греймист Фейр и чем дольше пропадал у Хильды, тем более Смерть замыкалась в себе. Лютер ощущал ее недовольство. Чего он не знал, так это того, что магия Хильды, скрывающая их чувства, действует даже против Смерти. И не узнал бы, если бы однажды летним днем, когда они вместе шагали по дороге, Смерть не сказала:
– Ты кого-то нашел в деревне. Кого-то другого. Того, кто заберет тебя у меня.
– Конечно нет, – возразил доктор, беспокойно прижимая раскрытой ладонью спрятанную в камзоле цветущую веточку липы. – Мне просто там нравится – очень уж спокойно.
– Есть много спокойных деревень, – парировала Смерть, но продолжать тему не стала.
К тому моменту мудрый доктор убедился, что Хильда способна защитить себя от Смерти, но все равно тревожился. Тревога, впрочем, была не такая уж сильная, и он легко с ней справлялся во время путешествий, ведь тогда ему удавалось убедить Смерть, будто в его жизни нет отношений важнее, чем их товарищество. Не все тут было ложью: Лютер в самом деле испытывал привязанность к Смерти и понимал ее одиночество. Он и хотел бы поделиться с ней рассказом об обретенной любви, но не мог. Смерть возненавидела бы его. Бремя тщательно оберегаемой тайны оказалось для него неожиданным.
Затем, спустя два года, оно стало еще тяжелее.
Лютер вернулся после нескольких месяцев странствий, снял свою обычную комнату и приступил к врачебному приему. Пока он осматривал хозяйку таверны, та радостно болтала:
– А вы уже навестили Хильду? Наверное, не слыхали еще, хотя вся деревня последний месяц только о том и судачит… Никому не ведомо, кто отец…
Доктор ее не дослушал. Он вылетел из таверны, взбежал на холм и дернул дверь дома, не успев опомниться. Хильда вскочила из-за ткацкого станка, уронив с колен нити всех оттенков золотого. Потом она узнала Лютера, и на ее лице заиграла улыбка.
На ней было свободное платье, а под ним угадывался округлившийся живот.
* * *
Доктор сократил свое пребывание в деревне, чтобы успеть объехать другие поселения и вернуться в Греймист Фейр к родам.
– Тебе нужно уехать, – сказала ему Хильда, когда он принялся было настаивать, что останется. – Смерть заподозрит тебя еще сильнее, если застрянешь тут на много месяцев. Поезжай сейчас, а когда малышке придет время родиться – будешь здесь.
Так что Лютер с растрепанными нервами уехал и вернулся уже в самой середине лета. Он ждал снаружи, пока повитуха помогала Хильде в домике. Врачебное ремесло было единственной причиной, по которой его присутствие здесь не вызывало кривотолков. Все-таки Доктор Смерть, его помощь может пригодиться. И вот он стоял перед дверью, слушал, как стонет и кричит от боли Хильда, и оставлял на внутренней стороне ладоней полумесяцы – следы от ногтей. Ему вдруг привиделось, что он входит в дом и застает в изножье постели Смерть, и черные глаза Смерти горят, ибо ей известен их обман, а в ее тени лежат безжизненные тела Хильды и ребенка.
Но вот из открытого окна донесся другой крик. Его дочь была жива.
* * *
– Хенрике, – сообщила Хильда, глядя на Лютера, осторожно державшего малышку на согнутой руке. Повитуха уже ушла. – А коротко будем звать ее Хайке.
– Малютка Хайке, – прошептал доктор. Малютка Хайке спала: щечки с пушком, словно персики, веки почти прозрачные. Лютер чувствовал в ней присутствие материнской магии. – В жизни не видел ничего прекраснее.
– Я тоже, – отозвалась Хильда.
Но вокруг ее глаз и рта проступали легкие морщинки беспокойства, даже сквозь улыбку. Позже, когда Лютер заставил себя вернуться в реальность, он понял, что натворил с ними обеими. Ему не стать настоящим отцом для девочки, пока Смерть ревниво следит за ним. Малышке даже нельзя сказать, кто он ей, – а то вдруг проговорится. Слишком опасно.
Он лежал в постели с Хильдой, между ними свернулась клубочком крошечная спящая Хайке, в комнате было темно, только в небе за окном висела огромная луна.
– Я как-то сказала тебе, что не боюсь Смерти, – проговорила Хильда еле слышно. – Теперь это неправда – вот что я поняла. Я страшусь Смерти. Я страшусь ее смерти. И страшусь своей, потому что, если меня не будет, кто позаботится о моей дочери? Кто научит ее управляться с магией, научит ее всему, что нужно для выживания? Я всегда думала, будто мой самый большой страх – не знать, что делать с ребенком, как о нем заботиться. Но тот страх, который появился сейчас, намного больше. Мне так страшно. Кажется, я буду бояться вечно.
Он нащупал в темноте ее руку и приложил к своей груди.
– Я сделаю все, что в моих силах, чтобы ей ничего не грозило. Чтобы вам обеим ничего не грозило.
Лютер хотел сказать совсем другое: «Мне тоже страшно». Но не мог. Сказать такое вслух означало признаться в этом самому себе. Он не мог позволить себе бояться Смерти. Теперь в этом был его долг – не бояться. У него есть дом, который нужно защищать, и Лютер его защитит.
5
Лютер не мог быть полноценным отцом для Хайке, но он, по крайней мере, наблюдал, как она растет. А росла она быстро, как это в обычае у детей: он уезжал, а возвратившись, обнаруживал, что малышка стала выше, что она ходит, говорит. Тайну отцовства деревня так и не разгадала: к счастью, черты лица ей достались от матери, за исключением носа. Нос был его – длинный и с горбинкой.
Хильда вела для него дневник о жизни Хайке: когда та сказала первое слово или впервые поцарапала коленку, что ей нравилось из еды. Пока Хайке была еще слишком мала, чтобы запомнить его или понимать их разговоры, он держал дочку на коленях, а Хильда зачитывала ему дневниковые записи. Малышка хватала его за пальцы пухлыми ручонками, а он все повторял, как сильно ее любит. Чем ближе становился возраст, когда уже был шанс, что она его запомнит, тем крепче Лютер прижимал ее к себе и тем больше плакал.
Вскоре пришла пора отсылать Хайке играть на улицу во время его наездов в Греймист Фейр и визитов в дом на холме.
– Она спрашивает меня, кто ее отец, –
