таких же веточек венки висели на дверях, оградах и железных фонарных столбах. Красные всполохи остролиста и омелы искрились над дверными проемами и оконными стеклами. По утрам раздавался перезвон колокольчиков, а из пекарни шел запах свежей имбирной выпечки.
Устроившись в своей комнате, Лютер первым делом спросил про Хильду. Окольными путями и экивоками он выудил из хозяев таверны, что она по-прежнему жила в домике под липой – одна. Доктор сорвал несколько веточек остролиста с красными ягодами, особенно яркими на фоне снега, и добавил подснежников, что пышно росли у одной из стен таверны. Аккуратно собрав маленький букетик, Лютер обвил его алой лентой, которую привез из одного большого города, и завязал бантик.
До этого доктор месяцами репетировал речь, а теперь, когда уже шел вверх по склону к хорошо знакомому дому, полностью ее забраковал. Слова казались вызубренными, ходульными. Лютер чувствовал себя ветхим пугалом с пучком сорняков, зачем-то идущим к прелестной девушке просить ее внимания. Уж конечно, здесь, в деревне, для Хильды найдется более подходящая партия: славный и порядочный человек, который сможет поселиться с ней и окружить ее заботой, тот, кто смотрит на это место теми же глазами.
Из-за двери доносились щелканье вязальных спиц и треск огня. Хильда обычно пребывала в хорошем настроении, когда вязала: вязание – это отдых. Лютер сделал глубокий вдох, постучал три раза и замер в ожидании. Щелканье прекратилось. Послышались негромкие шаги – все ближе и ближе к порогу. Дверь распахнулась, выпустив наружу облако теплого воздуха.
Целое мгновение лицо Хильды оставалось просто открытым, ничего не выражающим – мгновение, прежде чем она узнала Лютера. Наблюдать за тем, как узнавание меняет ее лицо, было все равно что встречать рассвет. Доктор и слова не успел вымолвить, а она уже обвила руками его шею и прижалась к нему всем телом – в нос ударили запахи красителей и шерсти. Держа друг друга в объятиях, они долго топтались на пороге, пока Хильда наконец не отстранилась и не взяла его лицо в ладони. Она лучезарно улыбалась. Лютер обвил руками ее талию, не выпустив букетика.
– Где ты пропадал? – спросила Хильда, пальцами разглаживая его волосы. – Тебя в этот раз так долго не было. Я уж думала, ты больше не вернешься.
Сердце разрывало Лютеру грудь. Казалось, заговорить, не задохнувшись, не получится. Он всеми силами старался не слишком крепко прижимать к себе Хильду, – нельзя было ее задавить, нельзя было обнять так, чтобы та не могла высвободиться. Доктор протянул ей букет.
– Я возвращаюсь ради тебя, – сказал Лютер. – Всегда ради тебя. Ты же знаешь, да?
Хильда подняла взгляд от цветов и встретилась с доктором глазами.
– Я надеялась, так и есть.
Он умирал от жажды. От жажды прикосновений, близости, тепла, любви. Интересно, видела ли Хильда это на его лице?
– Мы можем поговорить? – спросил доктор.
Хильда отступила в сторону, пропуская его внутрь. В доме все было по-прежнему: здесь никогда ничего не менялось. Ставни закрыты, чтобы не впускать холод. Похоже, она догадалась, как трудно ему держать себя в руках, поэтому едва-едва прикоснулась к манжете, приглашая сесть за столик. Он не стал садиться – он бы не смог.
– Я возвращаюсь сюда ради тебя, – повторил Лютер. – Я люблю эту деревню и тех, кто здесь живет, но только о тебе я думаю, когда уезжаю, и тебя я хочу видеть больше всего, когда возвращаюсь. В дороге я гадаю, все ли у тебя хорошо. Думаю, набрала ли ты достаточно ягод, чтобы сделать свою любимую краску, и не начала ли у твоего домика снова подтекать крыша. Беспокоюсь, не нашла ли ты кого-нибудь, кто сделает тебя счастливой. И не решила ли провести с ним свою жизнь. Но я все время колебался и не мог сказать тебе этого. И не только потому, что не хотел нагружать сверх меры. Просто моя жизнь не принадлежит мне. Я делю ее кое с кем, и эта другая может быть… ревнивой.
Хильда пристально смотрела на него своим острым проницательным взглядом.
– Смерть, – произнесла она.
Лютер не удивился, что Хильда догадалась. Если подумать, это было прямо сказано в его прозвище.
– Да. Смерть мне отец и мать, брат и сестра, мой единственный друг. Я спутник Смерти. И я боюсь того, что может произойти, если…
– А я не боюсь, – ответила Хильда, снова положив ладонь ему на щеку. Такая теплая ладонь на ледяной щеке… – Я ведь и сама знакома со Смертью и часто навещаю ее в лесу. Я здесь, чтобы защищать эту деревню, так что о местных не волнуйся, да и обо мне тоже. Меня могут напугать бородавки, пауки и дети, но никак не Смерть.
Лютер весь дрожал – так сильно он хотел эту женщину.
– Я не смогу быть с тобой всегда. Мне не бросить пациентов, я должен проводить время со Смертью. Я никогда не знаю, насколько долго меня не будет. И не смогу тебя обеспечивать или защищать, как смог бы кто-то другой. И несмотря на все это, ты согласна?
Хильда, улыбаясь, поцеловала его, обвила руками и прижала к себе.
– Я никогда ни к кому не чувствовала ничего подобного, – сказала она. – Все остальное мелочи.
4
Они хранили свои отношения в тайне. Это было бы трудно, если бы Хильда не сумела окутать их обоих своей магией – один из тех редких случаев, когда она вообще использовала магию для чего-то, кроме защиты деревни. Лютер не знал, как она это сделала, и не спрашивал. Они не лгали друг другу, но у обоих были свои секреты, и он считал, что так лучше. Ему не обязательно было понимать, как работает ее магическая защита. Этому она научилась у своей матери, а мать – у бабушки и так далее.
Каждый раз, когда доктор возвращался в Греймист Фейр, он занимал свою обычную комнату в таверне, осматривал пациентов, а затем шел к Хильде. Их совместное время заполнялось прикосновениями, тихими беседами, самым глубоким и исцеляющим сном, который у Лютера вообще когда-либо случался, и ощущением, что он на своем месте. А когда тот уезжал, то увозил с собой залитые золотым светом воспоминания о Хильде и ее маленьком домике. В своих странствиях доктор чаще всего думал об одном: «Скорее бы домой».
– У меня раньше никогда не было дома, – сказал он как-то Хильде. Все происходило следующей после признания зимой, их тела сплелись в постели под меховыми одеялами, купленными Лютером у Готтфрида, а в очаге весело потрескивал огонь. –
