Но и эта идея наталкивалась на рифы логических нестыковок. Фазовый переход — этим обтекаемым термином мы вчетвером стали обозначать трансформацию кислород-азотной атмосферы Самаэля в плотный полог углекислоты — происходит быстро по космическим меркам, но для людей это дело не одного тысячелетия. Если обитатели планеты пали жертвой преобразования атмосферы — то почему не остановили его? А если вымерли прежде, чем воздух сжег легкие последним из них, — то зачем гипотетический противник оставил за собой пустыню? Или «Карфаген должен быть разрушен», а улицы его — засеяны солью? Мне трудно было представить Предтеч столь похожими на человечество в худших его проявлениях, но кто их, инопланетян, знает? Перебирая на протяжении почти трех столетий оставленное Предтечами барахло, мы ни на шаг не приблизились к пониманию их психологии: шкала ценностей мало отражается на составе мусорных куч.
В конце концов, возможно, что уничтожению подлежал не настоящий противник, но — будущий. Пообщавшись с агентом Ибар, я уже мог представить себе психологию существа, стерилизующего любые миры, где завелась жизнь, чтобы там не народились через миллион-другой лет конкуренты.
На третьем обороте Тоомен вызвала всех в реальность. К этому времени все мы уже научились исполнять ее команды беспрекословно и быстро. Даже Лайман Тоу, не выходивший из транса, вызванного суживающими восприятие наркотиками, ради такого случая очистил кровь, прогнав через организм несколько литров физраствора из бортовой аптечки.
— Кажется, — без предисловий заявила Ибар, — мы нашли то, что я искала.
Её нерассуждающее, привычное самомнение уже перестало казаться мне забавным. Оно пугало и настораживало. А еще — дарило лучик надежды.
— Вот. — Изображение планеты на экране, как никогда похожее на детскую игрушку, послушно подставило взгляду полосатый бочок. — Обратите внимание на область северного… — Шарик перекатился другой стороной. — И южного полюса. Замечаете различие?
— Облачность, — неуверенно проговорила Дебора Фукс, когда я уже начал опасаться, что отвечать придется мне. — Над южным полюсом облаков значительно больше.
— Причем это не случайное отклонение, — добавила Линда Тоомен. — Снимки показывают схожую картину на протяжении всего периода наблюдений. Средняя температура атмосферы, — даже ей трудно было назвать воздухом сжатую углекислоту с примесью угарного газа, диоксида серы, хлороводорода и еще десятка соединений, которым самое место на химзаводе, — на северном полюсе планеты приблизительно на восемь градусов выше, чем на южном.
— Разница небольшая… — осторожно заметила Катерина Новицкая.
— Когда речь идет о семисотградусной жаре — быть может, — оскорбленно заметил Тоу, — но, когда на Самаэле еще плескались моря, она была весьма существенной. Полагаю, мою гипотезу о том, что Предтечи могли регулировать светимость звезд, можно окончательно сдать в архив безумных идей. Они всего-навсего умели подогревать планеты. Причем так надежно, что механизм, запустивший афродитоформирование… — он запнулся на дико звучащем словечке и сам. себя поправил, — нет, лучше афрормирование — все еще работает.
— Именно он является нашей главной целью, — подчеркнула Тоомен.
— Но не первой, — парировал я.
Агентесса обернулась ко мне с грацией пулеметной турели. Глаза ее приобрели опасный серебряный блеск.
— Почему?
— Потому что вас интересует не только то, как эта штука работает, — объяснил я безмятежно. — Вам нужно узнать еще, и зачем она работает. Или — почему.
Тоомен размышляла над моими словами долго — почти с полсекунды, для распараллеленного мозга — целая вечность.
— Не вижу связи, — призналась она.
Мне хотелось ответить, что в этом и состоит разница между природным умом и искусственным наращением интеллекта. Но я, не будучи рискуном-самоубийцей, воздержался.
— Я почти уверен, что вы хотите применить этот эффект для создания оружия, — отозвался я. — А вам не приходило в голову, что не вы с Лиетом первые до такого додумались? Возможно, целью было не привести планету к ее нынешнему состоянию, а разрушить прежнее? Что, если эта штука — не автоматический афродитофо… тьфу! Короче, если это не богмашина, а — смертьмашина?
— Автоморт, — тяжело проронила Новицкая.
Термин был мне знаком — из всех пущенных прекурсологами в оборот словечек это, к счастью, до сих пор не выходило за рамки гипотетических построений. Автоморт — псевдоразумная машина уничтожения, сама себе звездолет, команда, оружие и генеральный штаб. Существованием таких самовоспроизводящихся машин объяснялись следы боевых действий между явно несинхронными цивилизациями Первой волны Предтеч. Нечто подобное предсказывали фантасты Серебряного века — кажется, их выдумка носила название «берсеркер», однако термин не прижился.
Но столкнуться с действующим автомортом… Если машина до сих пор работает, то одному богу известно, что осталось от ее базовых программ за миллионы лет и что ей взбредёт в интелтроны, или что там ей их заменяет, если мы вдруг ненароком разбудим смертьмашину от спячки. Я не очень верил, чтобы автоморт мог пролежать миллионы лет без движения, исполнив основную программу, да и методика, выбранная им, не очень соответствовала представлению о разумной машине… но созданный Предтечами искусственный интеллект будет скорей всего копировать их мыслительные процессы, а что мы о них знаем?
— Вот на этот случай, — оборвала Ибар тоном, не терпящим возражений, — у нас имеются бомбы.
Можно было парировать, что существа, способные создать автоморт, вряд ли стали бы враждовать с технически слаборазвитой расой, а бомба из сломанного ракетного двигателя — не самое разрушительное оружие… вот только следующая фраза агентессы отбила у меня всякое желание возражать.
— У меня есть приказ.
Перейдя на полярную орбиту, мы сделали еще несколько кругов над планетой. Каждый оборот отзывался внутри корабля циклическими вспышками активности, нараставшей по мере того, как приближался северный полюс, и стихавшей — по мере того, как баржа начинала удаляться от Икс-точки. Постепенно картина начинала складываться.
Чем дальше от Земли забрались планетологические команды, составленные ими карты становились все более однообразны — не в смысле изображенной на них топографии, а в отношении имен и названий. Классическая мифология, как уже говорилось, исчерпала себя очень быстро, легенды народов мира — чуть медленнее, но к десятой-двенадцатой заселенной системе кувшин показал дно. Нобелевские лауреаты, включая записных миротворцев, кончились еще на альфанской системе; ученых употребили от изобретателя колеса до Уилсона с Пенроузом включительно (несколько раз). Жить среди наименований, почерпнутых из научной фантастики, почему-то никому не хотелось, хотя следы подобной ономастики сохранились на Новатерре. Короче говоря, уже в те времена, когда лифтовоз притащился в систему Адоная, планетографы перестали давать имена даже самым крупным образованиям на пригодных для заселения планетах, оставляя эту честь колонистам, отчего названия становились сходны и невыразительны. Габриэль не избежал подобной участи; соотносить его географию с топонимикой преисподней было бы напыщенно, а с ономастикой Рая — попросту богохульно, так что, окрестив окруженное складчатыми хребтами плато в северном полушарии венцом Творения, картографы более не утруждали фантазию и нарекали что видели и как видели (у меня зародились серьезные подозрения относительно того, кому мы обязаны пиком Сикорского). Самаэлю не досталось и того. На тех картах, которыми мы располагали, горы, равнины и провалы обозначались исключительно цифровыми индексами, составленными по сложной и невразумительной системе. Естественно, мы уже на втором витке выработали свои наименования.
