В разуме мужчины сейчас кипела война сомнений и противоречий, но когда я собирался снова обратиться к его семье, он тверже сжал проволоку в руках, а эмоциональный фон зажегся решительностью.
— Хорошо, Секирин, я согласен. Я все сделаю, как ты хочешь, только пусть они уйдут, ради Аллаха! Я не хочу чтобы они… это видели.
— Нет. — Последовал мой короткий категоричный отказ. Просто отказ, без каких либо пояснений, и старик понуро опустил голову, понимая, что спорить со мной не только бессмысленно, но и опасно. Он сделал шаг, другой, третий. Подцепил трехногую табуретку и поставил ее прямо под толстой балкой.
— Ты ужасен, жесток и беспринципен… — приговаривал он, ведя приготовления к собственной казни. — Нет в этом мире человека хуже тебя, Секирин…
— Ты уж определись, человек я или чудовище.
— Все мы по своей сути люди, дети Аллаха, кем бы не считали себя сами.
Я усмехнулся, слыша подобные рассуждения, но ничего не стал отвечать, дабы не отвлекать Мержоева от подготовки своего импровизированного эшафота.
— Ты так не думаешь? — Воззрился он на меня, по-видимому, пытаясь отсрочить неизбежное, растягивая время философскими разговорами. — Кто же ты тогда, Сергей, если не человек?
Мой тяжелый взгляд уперся Далхану в переносицу, отчего тот нервно сглотнул, но все же не отвел глаз. Я почувствовал, как внутри него все дрожит, словно он искренне верил, что услышит самый честный ответ на прозвучавший вопрос, но в то же время истово боялся этой правды. И я не стал отказывать ему в этом.
— Ты действительно хочешь знать? — Уточнил я напоследок у обмершего главы семейства. И когда не последовало возражений, я выбросил в пространство свою Силу, заставляя всех здесь присутствующих, даже марионеток, вскинуться от неожиданности. — Я — Легион!!!
Мой голос прогрохотал мощнее любого самого сильного раската грома, заставив Далхана зажмуриться и закрыть ладонями уши. В такой позе он простоял около половины минуты, ведя тяжелую внутреннюю борьбу с самим собой. Я не знал, о чем он думает, но тяжесть его мыслей очень сильно колебала его эмоции, которые врезались в меня как штормовые волны в прибрежные скалы. И это было правильно. Я не позволю этой твари уйти легко… не позволю.
Наконец пожилой мужчина собрал свою волю в кулак, распахнул глаза и молча вернулся к подготовке самоубийства. Не знаю, что конкретно сделал с ним мой ответ, но желание поговорить у него словно отрезало.
— Далхан, не надо! — Супруга, впервые подав голос с момента нашего возвращения, дернулась вперед в попытке остановить мужа, но марионетки придержали ее.
На несколько секунд остановившись, Мержоев обернулся и с теплотой посмотрел на своих родных в последний раз.
— Не переживайте, мои любимые, и не скорбите. Если моя смерть принесет вам жизнь, то так тому и быть. Пожертвовать собой ради семьи — священный долг любого отца и мужчины, Аллах простит меня.
Грустно улыбнувшись, он принялся мотать из проволоки петлю. Один конец он умудрился надежно закрепить на балке, а другой, встав на табурет, повесил себе на шею. Но не успел он набраться решимости для последнего рывка, как вдруг его младший сын рванулся и обнял Далхана за пояс, врезавшись в того так сильно, что он заметно покачнулся и едва смог устоять на ногах.
— Тимур! Сынок… — мужчина опасливо огляделся на нас с мертвецами, ожидая что мы сейчас вмешаемся и оттащим мальчишку, но мы ничего не стали предпринимать.
— Папа…
— Прощай сынок… — отец ласково погладил мальчишку по голове, не в силах сдержать слез. — Берегите маму.
— Нет, подожди, отец! Я хочу кое-что тебе сказать!
— Что, Тимур?
— Гори в аду, мерзавец!
С этими словами десятилетний ребенок выбил из-под ног своего отца старенький табурет, и тело мужчины судорожно забилось в жесткой металлической петле, которая сильно впилась в ему шею, прорезая кожу. Из разреза заструились ручейки крови, напитавшие воротник одежды, и расползающиеся все дальше.
Взгляд Далхана сперва затопило ошеломлением, которое мгновенно сменилось на смертельную обиду и искреннее непонимание. Он болтался в петле, с каждой секундой все больше приближаясь к смерти, и смотрел в глаза своей семьи, которая вдруг перестала быть на нее похожей. Презрительный прищур, надменные позы, ехидные улыбки… не такое выражение лиц ожидает увидеть отец, жертвующий своей жизнью.
Вот к Далхану подошел его старший сын, Заур, и, одарив крайне уничижительным взглядом, словно перед ним был не его родитель, а прокаженная помойная крыса, плюнул мужчине в лицо. Тот попытался отшатнуться, но сделать это, будучи подвешенным оказалось попросту невыполнимо.
— Ах-р-р-р-х-х!
Мержоев что-то пытался сказать, вцепившись в окровавленную проволоку, что от судорожных рывков только глубже погружалась в его шею, но из сдавленного горла доносились только лишь неразборчивые хрипы.
Следом за старшим сыном подошла его супруга и повторила жест с плевком.
— Будь ты проклят, грязный подонок!
Я почувствовал, как эти слова добили старика окончательно. Настоящий Далхан Мержоев был сломлен и уничтожен буквально за несколько секунд до своей биологической смерти. Этот человек получил невероятный удар, просто раскрошивший его личность на множество осколков, которые уже невозможно было собрать воедино. Он не понимал, что происходит, не понимал, за что его вдруг возненавидела семья, и от этого ему было больнее всего на свете. И я ощутил в нем такое чёрное смятение, что даже заколебался не некоторое время, раздумывая, стоит ли оставить его в живых? Будет ли это более изощренным наказанием за его поступки, нежели смерть?
Еще целых двенадцать секунд Далхан был в сознании и силился осмыслить происходящее. Но ответы упрямо не приходили ему на ум, и он так и умер, ничего не поняв и не осознав.
И его смерть была… я даже не знаю, как сказать. Она оказалась яростнее библейского потопа. Исход Силы был такой внезапный и объемный, что я побоялся, как бы не снесло здесь стены, словно от взрыва. Энергии оказалось настолько много, что я больше минуты не мог справиться с ее поглощением. Мне казалось, будто я барахтаюсь на самом дне огромного бассейна, наполненного самым крепким в мире кофе. На несколько секунд я даже испугался, что выхода из этого состояния нет, что я так и останусь навечно в этом тяжелом мраке, но тот все же начал постепенно редеть, пока не рассеялся вовсе.
Я стоял посреди комнаты, почти напротив слегка покачивающегося в петле неподвижного тела, и тяжело дышал, пытаясь унять колотящееся сердце. Это было просто нечто. Я никогда еще не видел столько Силы от одной единственной смерти! В чем же было дело? В том, что Далхан оказался очень волевым человеком или в том, что перед смертью я причинил ему немыслимую боль, пусть и не физическую?
Ответа я пока не знал, но пятое чувство подсказывало, что это не останется для меня вечной тайной. А пока… пока следовало переходить к следующему акту экзекуции, ведь простой мертвый не сбежит так легко от некроманта.
Я направил в повешенное тело Силу, одновременно наслаждаясь тем, как просто и свободно я стал ей управлять. Труп задергал ногами, и процесс возвращения души в грязное грешное тело ударил по моим нервам как скрежет пенопласта по стеклу. Сказать, что его воскрешение было даже хуже чем смерть, это сильно преуменьшить. Тело Далхана корежило так сильно, что проволока в конечном итоге не выдержала, и вздернутый покойник рухнул на дощатый пол, а я только лишний раз убедился, что обстоятельства смерти весьма сильно влияют и на посмертие.
После этого я еще несколько раз оживил и отпустил мертвое тело чеченца, внимательно прислушиваясь к испускаемым трупом ощущениям в момент воскрешения. Каждое возвращение на эту землю для него было ужаснейшей пыткой, и я считал, что он вполне ее заслуживал.
Потом я немного порылся в памяти Далхана и обнаружил очень интересную сцену его разговора с Сафаровым, который, как оказалось, искал меня по Москве чуть ли не с собаками, для чего даже лично приехал из Азербайджана. И насколько я понял, Тугай был очень даже в курсе того, что собирался провернуть этот сумасшедший старик, но ни слова в защиту Вики не сказал.
