кружки стукнулись друг о друга, и первый тост произнёс Григорий, коротко и по существу, пожелав молодым крепкого дома, здоровых детей и полных сетей.
За ним встал дед Тимоха и долго откашливался, прежде чем выдавить трясущимся голосом что-то про внука, которого он вырастил один и который наконец-то стал мужиком, после чего старик снова высморкался в тряпицу и сел, махнув рукой, мол, дальше сами разберётесь.
Третий тост по деревенскому обычаю полагался дружку жениха, и Петруха толкнул меня в бок с такой силой, что я чуть с лавки не слетел.
Я встал, поднял кружку и оглядел площадь. Десятки лиц смотрели на меня, загорелых, обветренных, любопытных. Деревенский люд, мужики и бабы, старики и молодёжь, все ждали что скажет бывший пьяница, ставший плотником и дружком жениха. На стройке перед сдачей объекта приёмочной комиссии я произносил речи и покороче, но сейчас требовалось что-то иное, без инженерного канцелярита и ссылок на СНиПы.
— За Петруху и Анфиску, — начал я, подняв кружку выше. — За то, чтобы их дом стоял крепче самого лучшего сруба. Чтобы углы были прямые, венцы плотные, а крыша не протекала ни в дождь, ни в метель. Дом без хозяйки стоит пустым, а хозяин без жены что топор без топорища, болтается без дела. Так выпьем за то, чтобы эти двое держались друг за друга крепче чем шип за паз, и чтобы никакой ветер их не разъединил!
Площадь одобрительно загудела, кружки взлетели и брага потекла в глотки. Петруха обнял меня одной рукой, чуть не раздавив мне рёбра, а Анфиска улыбнулась и кивнула в знак благодарности.
Я сел, отхлебнул браги и поморщился. Напиток был крепким, мутноватым, с характерной сладостью перебродившего мёда и зерна. После месяцев воздержания от алкоголя первый глоток обжёг горло и ударил в голову, как обрезок арматуры, упавший с четвёртого этажа. Пока никто не видит я выплеснул остатки браги под стол и налил себе компот. К чёрту этот алкоголь, ведь мне ещё предстоит наведаться к старосте как только стемнеет…
Глава 7
Застолье набирало обороты с каждой минутой. Еда исчезала со столов с такой скоростью, будто деревенские не ели неделю, хотя скорее всего так оно и было, ведь в преддверии свадебного пира расчётливые хозяйки экономили продукты, чтобы отъесться на чужом угощении.
Рыба, каша, пироги, солёные грибы и мочёные яблоки уходили в огромных количествах, и Дуська едва успевала выносить из дома новые горшки, подгоняемая зычными окриками мужа.
Петруха ел за троих, что при его габаритах было скорее физиологической необходимостью, нежели обжорством. Анфиска сидела рядом с ним и время от времени подкладывала ему в миску лучшие куски, от чего жених сиял ярче осеннего солнца и поглощал пищу с удвоенной скоростью.
Глядя на эту парочку я подумал что Петрухина мечта о вяленых лещах сбылась в полном объёме, и теперь амбал обеспечен рыбой на всю оставшуюся жизнь: тесть-рыбак завалит его уловом по самую макушку. Да и с женой ему повезло, Анфиска произвела на меня впечатление весьма доброй, кроткой и заботливой дамы.
Древомир ел мало, пил ещё меньше, он больше наблюдал за происходящим. Сидел прямо, методично жевал кусок пирога и время от времени стучал палкой по земле, когда шум за столом становился невыносимым.
Когда бочонки браги опустели наполовину, кто-то притащил гусли, а за гуслями явился мужик с деревянной свирелью и баба с бубном. Этот нехитрый ансамбль грянул что-то разухабистое и заводное, от чего ноги у гостей задвигались сами собой. Площадь наполнилась топотом, хлопками и залихватским уханьем.
Первыми пустились в пляс молодые бабы, выскочившие из-за стола с проворством, какого я от них не ожидал. Они образовали круг, взялись за руки и закружились, притопывая и подпевая гуслям визгливыми голосами.
За ними потянулись мужики, сначала неуверенно, косолапо переступая сапогами и оглядываясь на соседей, а потом всё смелее, пока площадь не превратилась в один большой пёстрый водоворот мелькающих рубах, сарафанов, бород и платков.
Петруха вытащил Анфиску в круг и отплясывал с таким энтузиазмом, что земля гудела под его ногами, а соседние танцоры шарахались в стороны, спасаясь от его разлетающихся локтей.
Я сидел за столом, посматривал на пляску и прихлёбывал компот кривясь так, будто пил брагу.
Мою созерцательную идиллию прервала крепкая женская рука, ухватившая меня за локоть с такой силой, с которой мог бы грызануть бульдог. Я обернулся и увидел круглолицую румяную крестьянку лет двадцати пяти с озорными карими глазами и рыжеватой косой, торчавшей из-под пёстрого платка.
Девушка была плотная, с широкими бёдрами и крепкими загорелыми руками. А её улыбка, обещала массу неприятностей для любого мужика, попавшего в радиус её захвата.
— А ну пошли плясать! — заявила она безапелляционным тоном, и рывок выдернула меня из-за стола. — Нечего за столом штаны протирать, когда музыка играет!
В прошлой жизни я танцевал ровно два раза. На школьном выпускном в семьдесят шестом году и на свадьбе коллеги в девяносто восьмом. Но здесь и сейчас двадцатилетнее тело, реагировало на музыку иначе. Ноги вдруг задвигались в такт, подчиняясь ритму бубна и переливам гуслей, и я обнаружил что притопываю, прихлопываю и кружусь вместе со всеми, а рыжая крестьянка хохочет и держит меня за обе руки, не давая сбиться с темпа.
Поворот, притоп, ещё поворот. Через минуту я уже вполне сносно вписывался в общий рисунок пляски, пусть не так лихо как деревенские мужики, но и не хуже, чем пьяный прораб на новогоднем корпоративе.
Крестьянка крутилась рядом, она посматривала на меня снизу вверх и улыбалась, и в улыбке этой было столько нескрываемой похоти, что даже я почувствовал лёгкое смущение.
Через пару танцев я всё-таки вырвался из цепких объятий рыжей крестьянки и побрёл обратно к столу, вытирая пот со лба рукавом. Сел на скамью, налил себе компота из ковша и тут обнаружил что место Древомира пустует.
Древомир стоял поодаль с бабкой Клавдией. Швея была в праздничном наряде, если так можно было назвать её обычный передник, постиранный по случаю торжества, и чистый платок с вышивкой. Она наклонилась к Древомиру и что-то нашёптывала ему на ухо, а мастер слушал с неподвижным лицом, но борода его подрагивала, и по тому как он сжимал и разжимал пальцы на рукояти палки, было ясно что разговор его не раздражает, а скорее веселит.
Занятно, пока я плясал, мастер решили личную жизнь наладить? В слух я этого не сказал разумеется, ведь старый тут же угостил
