также видела другое. Я видела, как ты, Повелитель Небесной Тяги, два часа возился с закисшим молоком, потому что я попросила «почувствовать, где тут бактерии сбились с ритма». Видела, как ты ночью подкладывал под одеяло замерзающего в загоне ягнёнка, которого мы подобрали, и грел его своим дыханием — не огнём, а просто тёплым воздухом. Видела, как ты учил буквам Гилла, того самого подпаска, и терпеливо объяснял, почему «сыр» пишется через «ы».
Её голос креп, наполняясь той самой стальной решимостью, что заставила её когда-то продать корову и поехать в горы.
— Ты говоришь о пепле и сожжённых мостах. А я вижу то, что ты построил. Этот погреб? Ты не просто «нашёл» его. Ты его создал. Выжег, вычистил, настроил влажность и температуру с точностью ювелира. Для чего? Для легенды? Нет. Ты сделал это для меня. Ещё до того, как я приехала. Ты приготовил идеальное место. Не для дракона. Для сыроварни. Для жизни.
Она схватила его за руку и прижала ладонь к той самой головке сыра, корка которой была уже твёрдой, но под ней чувствовалась нежная, живая плоть.
— Ты чувствуешь? Это не пепел. Это — жизнь. Медленная, упрямая, прекрасная. И ты — часть этого. Ты не испортил меня, Гарри. Ты… ты дал мне почву. Корни. Ты — моя гора. Неприступная, странная, иногда пугающая. Но моя. И я не собираюсь бежать с собственной горы только потому, что на неё полезли муравьи с факелами.
Слёзы, наконец, вырвались наружу, но она не убирала руку с его щеки.
— Ты спрашиваешь, знаю ли я, кто ты. Я знаю. Ты — тот, кто разучился дышать огнём, но научился греть погреб до идеальных +5°C. Ты — тот, кто слушает песню сыра. Ты — тот, кто боится потерять запах овсянки по утрам. И этот… этот парень с древней историей и шрамами — он тоже часть тебя. И мне жаль его. Но я не собираюсь бежать от него. Я собираюсь… — она искала слова, — я собираюсь добавить его в свою закваску. Как острый сычужный фермент. Чтобы наш сыр стал ещё глубже. Ещё сложнее.
Она замолчала, задыхаясь. Глаза её горели, смешивая слёзы и вызов.
Игнис — Гарри — смотрел на неё, и что-то в нём дрогнуло. Трещина в гранитной маске. Из неё хлынуло что-то тёплое, ослепительное, человеческое. Его рука, которую она держала на сыре, развернулась и сжала её пальцы.
— Ты сумасшедшая, — прошептал он хрипло. — Практичная, земная, и совершенно безумная.
— Да, — согласилась Майра, наконец улыбаясь сквозь слёзы. — Я должна была сойти с ума, чтобы влюбиться в дракона. Но, видимо, таков мой путь.
Он потянул её к себе. Нежно, почти с благоговением. Их лбы соприкоснулись.
— Я не заслуживаю тебя, — выдохнул он ей в губы.
— А я не спрашивала, что я заслуживаю, — парировала она. — Я выбрала. И я остаюсь.
И тогда он поцеловал её. Не так, как в горячем источнике — со страстью и жаждой. Не так, как в сарае — с похотью и отчаянием. Этот поцелуй был другим. Он был тихим. Глубоким. Признанием. Капитуляцией. Обетом. В нём был вкус слёз, сырной пыли и чего-то нового, бесконечно хрупкого и прочного одновременно — доверия, выкованного в страхе.
Когда они наконец разъединились, в погребе стало светлее. Будто сам воздух, насыщенный ароматами, стал чище.
— Что же нам делать, моя безумная сыроварка? — тихо спросил Гарри, не отпуская её.
— Что мы и делали, — ответила Майра, прижимаясь к его груди. Слушая стук его сердца — мощный, размеренный, не совсем человеческий, но уже её. — Делать сыр. Ждать. И быть готовыми.
— А если они придут? — его голос снова стал серьёзным. — Если Кэл… если брат твой будет в первых рядах? С мечом и ненавистью в глазах?
Майра закрыла глаза. Образ брата — не охотника в плаще, а того мальчишки, который делился с ней последней конфетой, — кольнул в самое сердце. Но рядом был стук другого сердца. И запах сыра — её сыра.
— Тогда мы покажем им, — сказала она твёрдо, открывая глаза. — Покажем, что здесь, в этой горе, живёт не чудовище. А дом. И его защищают. Оба.
Он ничего не ответил. Просто держал её. И в его молчании была вся её сила.
Вдруг где-то наверху, у входа в пещеру, жалобно и тревожно замычала Белла. Не обычное утреннее «давай есть», а испуганный, протяжный звук.
Они замерли, разом выпустив друг друга.
— Это не волк, — мгновенно оценил Гарри, его слух уловил то, что ей было недоступно. — И не медведь.
— Люди? — прошептала Майра, леденея.
Он прислушался ещё секунду, потом резко покачал головой.
— Нет. Слишком тихо. Один… нет, два шага. Осторожных. И запах… — он понюхал воздух, и его нос сморщился. — Страх. Пот. Металл. Но не оружия. Инструментов.
Он посмотрел на неё, и в его глазах вспыхнуло понимание, смешанное с новой тревогой.
— Они не ждут, — тихо сказал он. — Они действуют. Но не штурмом.
— Что? — не поняла Майра.
— Они ставят ловушки, — объяснил Гарри, и его голос стал ледяным. — По периметру. На тропах. Не чтобы убить. Чтобы поймать. Обездвижить. Пометить. — Он сжал кулаки, и по коже его рук пробежала едва заметная рябь, будто под ней зашевелилась чешуя. — Охотники. Они начали активную фазу. И первая цель — не я.
Он посмотрел прямо на неё, и в его взгляде была безжалостная ясность.
— Первая цель — ты. Чтобы выманить. Или чтобы сломать.
Снаружи, в ночной тишине, послышался тихий, зловещий щелчок. Как будто что-то большое и металлическое осторожно взвело пружину.
Глава 21
Любовь в облаках
Щелчок замер в ночи, как ядовитый зуб, вонзившийся в тишину. Майра застыла, каждое чувство обострилось до боли. Она слышала, как за стеной пещеры Белла тяжело и нервно переступала копытами, чуя незнакомую угрозу. Слышала собственное сердце, колотящееся где-то в висках. И видела лицо Гарри — оно окаменело, превратившись в маску холодной, хищной концентрации.
— Ловушка на зверя, — прошептал он, и его голос больше не был человеческим. В нём звучал низкий, вибрирующий обертон, похожий на отдалённый гул камнепада. — Стальной капкан. Ставят на тропе к ручью. Глупо. Шумно.
— Они… они уже здесь? Прямо у входа? — Майра схватилась за его руку, и та была твёрдой, как базальтовая глыба.
— Нет. В пятидесяти шагах ниже по тропе. Двое. Уже отходят. — Он прикрыл глаза, как бы прислушиваясь к чему-то большему, чем звук. — Они боятся. Думают, что сделали первый шаг.
Ярость, внезапная и очищающая, ударила Майре в голову.
— Эти
