ублюдки! На моей земле! Возле моего дома! — Она рванулась к выходу из погреба, но его рука, мягкая и неотвратимая, как удав, обвила её талию и удержала на месте.
— Куда?
— Вырву их чёртовы капканы и закину им в лагерь! Пусть знают!
— И попадёшь в следующий, — спокойно, слишком спокойно, сказал он. Его спокойствие било по её ярости, как ледяная вода. — Или наткнёшься на стрелу. Нет, Майра. Это игра. И они только что сделали ход. Наш ход — не отвечать. Не играть по их правилам.
— То есть что? Сидеть тут и ждать, пока они всю гору утыкают железом? — она вырвалась из его хватки, но не пошла дальше, уперев руки в бока.
— Нет, — он открыл глаза, и в них полыхнуло то самое золото, жидкое и опасное. — Наш ход — сменить правила. Показать им, что их поле игры — это песочница под нашими ногами. А мы… мы можем уйти выше.
Он протянул ей руку.
— Пойдём.
— Куда? На утёс? Чтобы они снизу наблюдали? — не поняла она.
— Выше, — повторил он, и в его улыбке появилось что-то дикое, давно забытое ею — озорство могущества. — Я хочу показать тебе кое-что. То, что я скрывал даже от себя. И для этого нам нужно быть одним. Совсем одним. Вне досягаемости.
Сомнение кольнуло её. Всё внутри кричало о необходимости действия, защиты, удара. Но его глаза, полные этой странной, древней решимости, тянули сильнее. Она положила свою ладонь в его протянутую руку.
— Если ты скажешь, что мы будем прыгать с утёса, я сначала выбью из тебя всё твоё драконье разумение, — предупредила она, но пальцы её сжали его руку крепко.
— Обещаю, тебе понравится, — пообещал он и повёл её не к основному выходу, а вглубь пещеры, в узкий, почти незаметный проход, который, как она думала, вёл лишь в тупик.
Он шёл впереди, его тело, казалось, излучало собственный, мягкий жар, разгоняя сырость и мрак. Проход оказался не тупиком, а началом крутой, естественной каменной лестницы, ведущей вверх, внутрь горы. Они поднимались в полной темноте, но он вёл её уверенно, как по освещённой улице. Она держалась за его плечо, чувствуя под тонкой тканью рубахи игру мощных мышц.
Через несколько минут дыхание стало даваться тяжелее, а воздух — прохладнее и чище. И тогда впереди забрезжил свет — не жёлтый, а холодный, серебристый. Лунный.
Они вышли на узкую каменную полку, скрытую от мира невероятно. Это был не просто утёс. Это был клык горы, отколовшийся от основного массива и застывший в вечном падении. Под ногами, в сотнях метров ниже, дремала долина, укутанная ночным туманом, как ватой. Над головой — бесконечный, усыпанный алмазами чёрный бархат неба. Луна, почти полная, висела так близко, что, казалось, можно дотянуться. Воздух был разреженным, ледяным и абсолютно чистым. Ни звука. Ни намёка на человеческое присутствие. Только ветер, тихо поющий в расщелинах.
Майра, забыв на мгновение обо всём, сделала шаг к краю. Сердце ёкнуло от головокружительной высоты, но страх был сладким, острым.
— Боги… — выдохнула она. — Я и не знала, что тут такое есть.
— Этим видом я делился только со звёздами да с ветром, — сказал Гарри, стоя позади неё. Его голос звучал приглушённо, почти благоговейно. — И то… в другой форме.
Она обернулась к нему. Лунный свет лился на его лицо, делая его одновременно молодым и невероятно старым. Он смотрел не на долину, а на неё.
— Ты хотел что-то показать, — напомнила она, и её голос прозвучал громко в этой звенящей тишине.
— Да, — он кивнул. Он казался нервным. Как мальчишка перед признанием. — Я… я не могу больше прятать от тебя всё. Не после сегодняшнего. Не после того, что ты сказала в погребе. Ты приняла тень. Теперь… я хочу показать тебе свет. Или то, что от него осталось.
Он сделал шаг назад, отдаляясь от неё, к центру небольшой площадки.
— Ты знаешь, что я владею магией. Малой. Для удобства. Но есть… другая. Древняя. Магия формы. Сути. Та, что позволила мне стать Гарретом Вейлом. — Он замолчал, собираясь с мыслями. — Люди в своих сказках думают, что драконы «превращаются» в людей. Это не так. Мы… смещаем фокус. Сворачиваем одну часть себя, разворачиваем другую. Но основа… основа всегда остаётся. Той же.
Он поднял руки, глядя на свои ладони, будто видя их впервые.
— Я так давно носил эту кожу, Майра. Так старался её ощущать, вжиться в неё, что почти забыл, каково это — чувствовать ветер между пальцами. Чувствовать тяжесть собственного хвоста и упругость скалы под когтями. Я боялся, что, если я покажу тебе это… ты увидишь только чудовище. Увидишь то, чего боятся они.
— Я вижу тебя, — тихо сказала Майра. Её собственное сердце колотилось не от страха, а от предвкушения. От доверия. — Весь день и ночь. Покажи мне, я хочу увидеть тебя другим.
Он вздохнул. Глубоко. И закрыл глаза.
Сначала ничего не происходило. Потом воздух вокруг него заколебался, как над раскалёнными камнями в зной. От него стало исходить тепло — не точечное, а волнами, согревая ледяной воздух утёса. Майра почувствовала лёгкое головокружение, как будто пространство вокруг него сжималось и растягивалось одновременно.
И тогда он начал меняться.
Его силуэт стал расплываться, расти, набирать плотность. Одежда — рубаха, штаны — не порвалась и не спала. Она словно растворилась, вплелась в то, что появлялось, став частью нового облика. Свет луны, падая на него, стал вести себя иначе — не отражаться, а поглощаться, чтобы потом излиться изнутри мягким, медно-золотым свечением.
Он вырос. Огромно, неумолимо, заполнив собой половину площадки. Майра инстинктивно отшатнулась, прижавшись спиной к холодной скале. Разум кричал об опасности, о необходимости бежать, но ноги не слушались. Они были прикованы к зрелищу.
Перед ней стоял дракон.
Но не тот, что рисовало её воображение по деревенским сказкам — неуклюжий, чешуйчатый ящер с маленькими, жадными глазками. Нет.
Он был… прекрасен. В том смысле, в каком прекрасна гроза, извержение вулкана или сама бездна. Его форма была воплощением мощи и грации. Длинное, гибкое тело, покрытое не грубой чешуёй, а плотно прилегающими пластинами, каждая размером с её ладонь. Они переливались в лунном свете глубоким, багрово-чёрным цветом, но с проблесками тёмного золота и меди, точно в них была заперта память о пламени.
Крылья — огромные, кожистые, со сложным узором жилок, похожих на застывшие молнии, — были слегка приподняты, готовые распахнуться. Длинная, изящная шея венчалась головой, которая была одновременно лошадиной и змеиной — с высоким лбом, выразительными скулами и парой изогнутых, острых
