у огня пятерым мужчинам с просьбой разрешить ему немного погреться.
С виду мужчины были далеко не добродушны, но они смеялись и хитрили, выпытывая у Маттиаса, кто он.
Он вежливо, как его учили, объяснил, что зовут его Маттиас Мейден, что ему восемь лет и сейчас он идет домой в Гростенсхольм.
Эти люди также не слыхали о такой усадьбе, однако они освободили место для Маттиаса на пне у костра.
Все они были бородаты, грязны и закутаны в лохмотья. Один из них, одноглазый, подвинулся к Маттиасу и грязными пальцами стал щупать его бархатную курточку. Мужчина тихо присвистнул.
— Где ты, мальчик, раздобыл одежду?
— Она моя, — удивился Маттиас. — Отец и мать сшили ее для меня.
— Во-о как, — недоверчиво произнес мужчина. — Кто же твой отец?
— Папа? Он никто. Просто владелец Гростенсхольма. А дедушка помощник судьи в Акерсхюсе. Мы бароны, все трое. Мой брат тоже, но он исчез.
Глаза его снова наполнились слезами, когда он вспомнил о несчастной судьбе Колгрима.
Мужчина, услышав слова «помощник судьи», тут же отодвинулся от Маттиаса.
— Вот как! А что ты делаешь здесь, житель Акерсхюса?
Маттиас ответил доверчиво и благовоспитанно, рассказал всю грустную историю о лодке и рыбах, о трагическом исчезновении Колгрима.
— А где же лодка?
— Я отдал ее.
Мужчины были разочарованы. Один из них с ухмылкой, которая должна была изображать любезность, сказал:
— Ложись спать, мальчик. Здесь, ближе к костру. Мы присмотрим за тобой.
Маттиас охотно подчинился, он не хотел показывать, что голоден. Невежливо жаловаться таким добрым дядям.
Заснул он мгновенно, успокоенный тем, что он уже идет домой к маме и папе. Последнее, что он услышал, был жалобный стон ветра в кронах деревьев…
Маттиас еще не совсем проснулся, слишком устал. Но в полусне он почувствовал, что кто-то раздевает его.
Мама, подумал он с улыбкой. Я дома у мамы, и она снимает с меня одежду, я заснул во всем.
Сейчас она оденет на меня ночную рубашку. Но сегодня она почему-то плохо пахнет. Лучше сесть. Нет, не хватает сил.
Он услышал голоса. Грубые, звучащие шепотом. Мама забыла закрыть окно. Холодом тянет. Песня, жалобная песня слышится издалека, она звучит словно в церкви. Нет, это не песня, что-то другое, точного названия чему он не может вспомнить.
— Хо, прикончить его и баста, — слышит он один из голосов. Это не очень любезно, представляется ему. — Он нас видел.
— Но ведь он еще малыш, — произносит другой на родном для Маттиаса диалекте. Остальные голоса говорят на диалекте Мадса. Мадс? Кто это?
— Ты же сам слышал, Олавес! Его дед помощник судьи.
— Выкупа за него нам получить не удастся? — слышен другой голос.
— Дурак! Не пойдем же мы к помощнику судьи!
— Поторопитесь, у такого маленького цыпленка шея тонка. Свернуть ее пара пустяков.
— Нет, подожди, — произносит голос, принадлежащий Олавесу. — Почему бы нам не продать его. Нермаркену? Он хорошо заплатит.
— Нермаркену? До него несколько миль! Думаешь, мы потащим туда это обессилевшее существо?
— Ну, хорошо, — произнес голос Олавеса. — Отдайте тогда его мне! Давненько мы не свертывали шей цыплятам. Я потренируюсь.
Голоса захохотали. Маттиасу все это казалось неприличным сном, и он охотно бы проснулся. Но вместо этого он снова погрузился в глубокий сон…
Кто-то тряс его.
— Проснись, — прошептал голос. — Тихо! Идем быстро, пока остальные не встали!
Маттиас недоуменно, еще окончательно не проснувшись, повиновался. Ночь была темной, костер почти догорел, вокруг лежали спящие люди. Ветер прекратил свою жалобную песню.
Решительная рука потащила Маттиаса за собой. Они поспешили вниз на дорогу и быстро побежали со всех ног. Они бежали до тех пор, пока мужчина не устал. Тогда он уменьшил скорость, и Маттиас был ему очень благодарен. Он едва волочил ноги.
— Почему мы бежим? — поинтересовался он.
— Потому, что они хотели причинить тебе зло.
Маттиас задумался.
— Тебя зовут Олавес?
— Да, как ты узнал?
— Я слышал ваш разговор ночью. Но думал, что это сон. О-о! Где моя одежда?
Его закутали в какую-то большую тряпку. От нее исходил тот противный запах, который все время преследовал его. Она кололась и раздражала кожу.
— Они забрали твои шмотки. Для продажи.
— Бедняги! Как они бедны! Причинить мне такую боль! Зачем? Я не могу поверить этому.
— Такой мир, мальчуган. Закон жизни. Убей или тебя убьют.
— А почему ты мне помог?
— У тебя, мальчишка, такие славные глаза! Притягивающие. Я не знаю, что случилось со мной. Я ведь не лучший из детей Бога, но мне захотелось сделать тебе добро.
— Премного благодарен, господин Олавес!
— Господин? — заржал мужчина. — Вот и я удосужился такого звания.
— Ты отведешь меня домой? В Гростенсхольм?
— В Акерсхюс? Нет! Это слишком далеко. Я отведу тебя к доброму человеку по имени Нермаркен. Он даст тебе работу. Заработаешь денег на дорогу домой. А, впрочем, можешь остаться здесь.
— До Акерсхюса далеко?
— Далеко ли? С таким же успехом можешь попытаться на голодный желудок забраться на небо! А Нермаркен сможет тебе помочь.
Маттиас подумал мгновение.
— Тысяча благодарностей тебе за твою любезность, Олавес.
— Идем к Нермаркену?
— Пошли.
Олавес выглядел довольным.
Они двинулись дальше. Когда рассвело, Маттиас смог разглядеть Олавеса. Тот был отвратителен. Дюжий, небритый, пораженный паршей и одетый в лохмотья. Глаза беспокойно бегают, но встречаясь ни на секунду со взглядом Маттиаса, в морщинах грязь, а руки годы не видели воды. Точнее, одна рука. Второй просто не было.
Но он спас мальчику жизнь.
Путники шли целый день. Когда они проходили небольшую деревню с рынком, перед поношенной кофты Олавеса внезапно заполнился колбасой, хлебом и овощами, и Маттиас подумал восхищенно: не колдун ли он. На склоне одного из холмов они хорошо подкрепились и с новыми силами продолжили путь вплоть до самого вечера. Ночь провели в лачуге и на следующий день после полудня достигли цели.
Маттиасу казалось, что прошла целая вечность с момента, когда они видели море. Но последний отрезок пути они проделали по берегу реки.
По дороге Олавес рассказал о своей ужасной жизни. О том, как он, будучи ребенком, научился попрошайничать и воровать. Сколько раз его наказывали у позорного столба! Руку ему отрубили в наказание за воровство. А позорный столб? Он с ним хорошо знаком! Сейчас, как он полагает, ему где-то около сорока, и он не верит в долгую счастливую жизнь.
— Но ты ведь можешь поступить на работу?
— Ха! Кто меня возьмет? Рука выдаст меня сразу.
— Бедняга! А добрый Нермаркен? Он не может…?
Тут Олавес быстро замял разговор. Он не хочет быть обузой Нермаркену! Это совершенно не устраивает его!
