тебя, если ты не научишься отделять ее от своей. Запомни это, мальчик. Запомни, и ты выживешь».
Видение схлынуло так же внезапно, как появилось. Я отдернул руку от металла и пошатнулся. Серафина подхватила меня под локоть, не дав упасть. Ее лицо было встревоженным, и я вдруг заметил, что по моим щекам текут слезы — не от боли или страха, а от той странной, необъяснимой скорби, которая была запечатлена в песне Ворот.
— Ты видел их, — прошептала она. — Тех, кто пел.
— Видел, — ответил я, вытирая лицо рукавом. — Они были счастливы. Когда-то. До того, как Архитекторы превратили их в батареи для своего бессмертия. И я слышал мелодию. Семь нот. Простых семь нот, которые использовались как ключ.
— Сможешь воспроизвести?
— Попробую, — я выпрямился и глубоко вздохнул, собирая остатки резерва. «Плач Эфира» — техника, которую Джиан Вэй называл «голосом души», — требовал полной концентрации и изрядного запаса энергии, а у меня после «чтения по кости» оставались жалкие крохи. Но выбора не было.
Я закрыл глаза и начал петь.
Это не было пение в обычном смысле. Звук рождался не в горле, а где-то гораздо глубже, в том самом резервуаре диссонанса, который я контролировал годами и который сейчас открыл все шлюзы. Семь нот, семь чистых тонов, сорвались с моих губ и ударили в Ворота. Первая нота и руны на створках засветились ярче. Вторая и металл начал вибрировать в такт. Третья, и я услышал, как Ворота отвечают мне тем же, слову эхо, повторяя мою мелодию. Четвертая, пятая, шестая, и свет стал невыносимо ярким, заливая всю площадь. Седьмая, и Ворота запели. Пел уже не я, а они сами, всем своим колоссальным телом, издали звук, который был одновременно и аккордом, и словом, и приглашением.
Створки дрогнули и начали расходиться — медленно, величественно, без единого скрипа, словно их петли смазывали только вчера, а не двести лет назад. Из щели между ними хлынул свет, не голубой, как от рун, а золотистый, теплый, живой, и с ним вырвалась песня. Та самая, из видения: тысячи голосов, поющих семь простых нот, которые складывались в бесконечную, вечную мелодию, полную тоски и надежды, скорби и радости, жизни и смерти.
Ворота открылись, и мы увидели Эфир-Град.
Нет, не руины. Не кладбище. Не мертвый памятник погибшей цивилизации. Эфир-Град был цел. Он простирался перед нами на многие мили — громадный подземный мегаполис, заключенный в исполинскую каверну, своды которой терялись в вышине, сияя искусственными звездами. Его улицы были ровными и чистыми, дома стройными и изящными, башни устремленными вверх, к сводам пещеры, а купола гладкими, сияющими, как гигантские жемчужины. Архитектура города была тартарианской, те же шестиугольные формы, те же рунные узоры на стенах, те же акустические арки и летящие мосты, перекинутые между зданиями на головокружительной высоте, но в отличие от руин, которые мы видели в Разломе, здесь все было живым. Не живым в смысле населенным, людей на улицах не было, а живым в том смысле, в каком живым можно назвать спящее существо, которое дышит во сне и видит сны.
Улицы были пусты, но в воздухе стоял легкий, прозрачный туман, и в этом тумане, если приглядеться, можно было различить человеческие фигуры — полупрозрачные, сотканные из света призраки, которые двигались, ходили, жестикулировали, разговаривали друг с другом, не замечая нас, не замечая времени, не замечая ничего, кроме своего вечного сна.
— Это они, — прошептала Серафина. — Жители. Все, кто был здесь в день Диссонанса. Они не умерли. Они спят.
— Спят и поют, — добавил я, потому что из каждого здания, из каждой башни, из каждого камня исходила та самая песня — семь нот, бесконечно повторяющихся на разные голоса, сливающихся в единую симфонию, которая была душой Эфир-Града. — Поют колыбельную самим себе, пока их энергия питает Кворум Архитекторов.
Скит стоял у Ворот и плакал. Слезы текли по его изрезанному морщинами лицу, и он не пытался их вытирать. Он смотрел на город, который видел двадцать лет назад издалека и который теперь открылся ему во всей своей трагической красоте, и губы его шевелились, повторяя одни и те же слова — то ли молитву, то ли извинение, то ли и то и другое разом.
— Я вернулся, — прошептал он наконец. — Двадцать лет, и я вернулся. Прости меня, Маркус. Простите меня все. Я здесь.
Я не стал прерывать его молчание. Каждый из нас троих входил в Эфир-Град со своим грузом, и этот груз нельзя было сбросить по команде. Серафина, стоявшая рядом, взяла меня за руку, и я почувствовал тепло ее пальцев, проникающее сквозь перчатку. Ее искры, обычно такие яркие и агрессивные, сейчас светились мягко, почти нежно, и я понял, что она тоже чувствует — этот город не был нам чужим. Он был тем, что мы искали всю жизнь, сами того не зная. Он был доказательством, что мы не одиноки, что диссонанс — это не проклятие, а наследие.
— Ты слышал, что сказал Певец? — тихо спросила она. — «Дети хаоса, рожденные от эха Великой Ошибки». Это о нас. Мы потомки этой цивилизации. Не в прямом смысле, но... мы то, что осталось от нее. Искаженные, диссонансные, не вписывающиеся в гармонию Синода. Мы — живые воспоминания о Тартаре, и именно поэтому Архитекторы так боятся нас.
— Именно поэтому мы здесь, — ответил я. — Чтобы закончить то, что они начали двести лет назад. Чтобы разбудить город.
Я шагнул через порог Ворот, и мои шаги эхом разнеслись по пустым улицам. Эфир-Град ждал нас, и в его песне мне слышалось приглашение. А может быть, предупреждение, в Разломе никогда не угадаешь, что именно тебе говорят, потому что здесь правда и ложь, надежда и угроза, приглашение и ловушка сплетены так тесно, что разделить их невозможно.
Но мы все равно шли вперед — потому что назад дороги не было, а впереди, в самом центре города, пульсировало Сердце, и его ритм был ритмом нашей собственной жизни.
Глава 15
Когда мы вошли в Эфир-Град, Ворота за нашими спинами закрылись с тем же величественным беззвучием, с каким открылись — ни скрипа, ни лязга, ни грохота падающих засовов, лишь легкая волна вибрации, пробежавшая по плитам площади. Я обернулся, чтобы убедиться, что путь к отступлению не отрезан, но створки стояли неподвижно, и руны на
