неделя с тех пор, как вы уплыли. За это время остров расцвёл, во всех смыслах. В оранжерее выросла белая роза. Ашер научился летать со мной на спине. Шишкогрыз вернулся к инспекциям (украл носок, но я не в обиде). Сэр Грегор варит суп и говорит, что счастлив. Финнеган наконец-то начал вытирать пыль.
Я пишу это, чтобы сказать спасибо. За то, что вы сделали. За то, что выбрали справедливость. За то, что помогли нам, когда могли остаться в стороне. Я знаю, что вам было трудно. Но вы справились.
Как Даррен? Я не спрашиваю из любопытства. Я спрашиваю, потому что верю: люди могут меняться. Даже драконы могут меняться. Ашер — лучшее тому доказательство.
Если вы когда-нибудь захотите приехать — просто напишите. Мы будем рады.
С теплом, Эйра».
Я запечатала письмо и отдала Шишкогрызу, который вызвался доставить его на почтовый корабль. Белка взяла конверт, поправила корону и издала короткий свист. Через секунду в окно влетел бельчонок-курьер, схватил письмо и исчез в сумерках.
— У тебя везде шпионы, — заметила я.
Шишкогрыз кивнул с выражением «а ты только сейчас это поняла».
*****
Ночью я снова сидела в библиотеке. Ашер был рядом, читал книгу. Шишкогрыз спал на каминной полке. Дождь давно закончился, и сквозняки тихо шептались в щелях. Я открыла дневник Элеоноры на последней странице. Той, которую не заметила раньше, потому что она была приклеена к обложке.
Запись была короткой. Всего несколько строк.
«Сегодня я посадила семена. Садовник сказал, что они не взойдут. Слишком холодно. Слишком ветрено. Слишком поздно.
Но я знаю: они взойдут. Не сейчас. Может быть, через год. Может быть, через сто лет. Но они взойдут. Потому что сад — это сердце острова. А сердце не умирает.
Той, кто прочитает это: полей цветы. Они ждали тебя».
Я закрыла дневник и прижала его к груди. Завтра я пойду в оранжерею и полью цветы. Все до единого. Потому что они ждали меня.
Ровно сто лет.
Глава 16. Разговор о прошлом и свадебные хлопоты.
Глава 16. Разговор о прошлом и свадебные хлопоты.
За день до свадьбы Ашер позвал меня на скалы. Не на те, с которых мы взлетали, а на другие, дальние, куда я никогда не ходила. Он сказал только: «Мне нужно тебе кое-что показать», и я пошла за ним, не спрашивая.
Мы шли долго. Тропа петляла между соснами, спускалась в овраги, перепрыгивала через ручьи. Я уже начинала узнавать этот лес: он был частью острова, а остров теперь был частью меня. Белки приветствовали нас с ветвей, сквозняки расступались, давая дорогу. Даже море, казалось, притихло, когда мы вышли на край обрыва.
Эта скала была ниже, мрачнее, вся покрытая трещинами и лишайником. У её подножия, далеко внизу, о камни бились волны. Волны здесь были другими, не такими, как у причала. Злыми, тёмными, они накатывали на берег и разбивались о скалы с таким звуком, будто хотели что-то рассказать, но не могли. Ветер здесь был сильнее, и он не шептал, а выл. Тоскливо, протяжно, безнадёжно.
Ашер стоял на краю обрыва и смотрел вниз. Его спина была напряжена, плечи подняты, а руки сжаты в кулаки. Я не видела его лица, но знала, что оно сейчас каменное. Такое же, как в первый день, когда я вошла в замок.
— Здесь красиво, — сказала я тихо, просто чтобы нарушить молчание.
— Здесь страшно, — ответил он.
Я подошла ближе и взяла его за руку. Его пальцы были холодными, и когти проступили сильнее обычного. Он не убирал их. Значит, волновался.
— Что это за место?
— Здесь погибла моя мать.
Ветер взвыл громче. Волны внизу разбились о скалы и рассыпались белой пеной. Я молчала, потому что слов не было.
— Мне было семь лет, — сказал Ашер, не оборачиваясь. — Она любила гулять по скалам. Говорила, что здесь море поёт громче всего. В тот день был шторм. Дед запретил ей выходить, но она не послушалась. Сказала, что хочет увидеть волны. Она всегда хотела увидеть волны.
Он замолчал. Я чувствовала, как его пальцы дрожат в моей ладони.
— Я побежал за ней. Она не знала. Я прятался за камнями, думал, что это игра. А потом поскользнулся. Она услышала мой крик, обернулась... И тогда волна. Огромная волна, выше этой скалы. Она ударила в край обрыва и унесла её вниз. Просто унесла. Я даже не успел ничего сделать. Просто стоял и смотрел.
Он выдохнул, и из его ноздрей вырвалась тонкая струйка дыма.
— А потом я побежал обратно в замок. Спрятался в подвале. Меня нашли только через час, когда начали искать маму. Я никому не сказал, что был там. Даже деду. Он думал, что я всё это время прятался в подвале, как обычно. Он не знал, что я видел. А я видел. Я всё видел. И молчал.
— Ашер...
— Я не рассказывал это никому, — перебил он. — Сначала было стыдно. Потом стало поздно. А потом дед умер, и правда осталась только здесь. — Он коснулся своей груди. — Двадцать два года. Я носил это в себе двадцать два года.
Я обхватила его лицо ладонями и заставила посмотреть на меня. Его золотые глаза были сухими, но в них стояла такая боль, что у меня самой перехватило дыхание.
— Ты был ребёнком, — сказала я. — Семилетним ребёнком, который хотел поиграть с мамой. Ты не убивал её. Ты любил её. Любовь не убивает.
— Но она умерла.
— Да. Она умерла. И это огромное горе. Но это не твоя вина. Ты не мог ничего сделать. Ты был маленьким. Ты был беззащитным. Ты был просто мальчиком, который потерял маму.
Он молчал. Его лицо оставалось каменным, но что-то в глазах дрогнуло. Какая-то трещина, как на этой скале. Маленькая, но глубокая.
— Ты двадцать два года носил это в себе, — сказала я. — Двадцать два года винил себя в том, в чём не был виноват. Ты прятался в подвале, спал на золоте, отгораживался от мира. Но мир не наказывал тебя, Ашер. Ты сам себя наказывал. Хватит. Пора остановиться.
— Я не знаю как.
— Просто скажи это. Вслух. Скажи: «Я не виноват».
Он смотрел на меня, и его губы дрожали. Дракон, который умел дышать огнём, который мог разнести этот утёс в пыль одним ударом
