class="p1">— Я знаю, — сказал я. — Молчи. Отдыхай. Поговорим потом.
— Я была неправа, — выдохнула она, и в ее глазах блеснули слезы. — Ты был прав. Третий вариант… он нужен. Потому что динамит не работает, а я чуть не сдохла по глупости.
— Я знаю, — повторил я.
— Перестань говорить «я знаю»! — она попыталась ударить меня кулаком в грудь, но рука безвольно упала. — Я… я хочу сказать, что… что ты меня спас. И что я…
— Потом, — сказал я, и мой голос стал мягче. — Все потом. Сейчас — выбираемся отсюда и возвращаемся в убежище. У меня есть схема. И кажется, я понял, как перенастроить камертоны, чтобы разомкнуть контур.
— Правда? — Она смотрела на меня снизу вверх, и в ее глазах, сквозь усталость и боль, пробивался тот самый огонь, который я так боялся погасить. Не крик. Не пламя. А что-то более хрупкое. Более важное.
— Правда, — солгал я. Потому что схема была готова только наполовину, а вторую половину я понятия не имел, как доделывать. Но ей сейчас не нужно было знать правду. Ей нужно было верить, что мы не зря прошли через весь этот ад.
Скит, ковылявший сзади, хмыкнул и покачал головой.
— Голубки, — проворчал он. — Я тут умираю от усталости, рана кровоточит, а они воркуют. Пошли уже, пока этот металлический солист не очухался и не устроил нам бис.
Я пошел вперед, держа Серафину на руках, и тишина технической галереи сомкнулась за нашими спинами. Но даже в этой тишине я все еще слышал песню Певца — приглушенную, далекую, но неумолимую. Он очнется. И когда он очнется, он придет за нами снова. Потому что он Страж. Потому что у него нет выбора.
В отличие от нас.
Глава 20
Я опустил Серафину на мостовую у подножия ближайшего камертона, подальше от линии огня. Она по-прежнему была без сознания, но дыхание выровнялось, а пульс, который я нащупал на ее запястье, бился ровно и значительно сильнее, чем минуту назад. Дикий эфир Разлома делал свое дело, Искаженные восстанавливались быстрее обычных людей, и я мысленно поблагодарил ту самую мутацию, которую Синод объявил проклятием. Без нее Серафина была бы уже мертва. С ней у нее оставался шанс, и я намеревался этот шанс использовать.
Я выпрямился и повернулся лицом к Певцу. Страж Сердца стоял в центре площади, и его многоголосый хор звучал все так же — низко, тягуче, на одной бесконечной ноте, от которой вибрировали кости. Голубой огонь в пустых глазницах горел ровно, и в этом огне я читал не угрозу, а странную, почти человеческую покорность судьбе, которую он не выбирал, но которую вынужден был нести. Впрочем, покорность не мешала ему быть смертельно опасным, а жалость к тюремщику, пусть даже и невольному, была роскошью, которую я не мог себе позволить.
— Значит, ты все-таки решил драться, — произнес я, перехватывая трость обеими руками и разворачивая Сферу Тишины на полный радиус. — Я надеялся, что мы сможем договориться.
— ДОГОВОРЫ ЗАКАНЧИВАЮТСЯ ТАМ, ГДЕ НАЧИНАЕТСЯ МОЯ ПЕСНЯ, — ответил Певец. — ТЫ ХОЧЕШЬ ОСТАНОВИТЬ СЕРДЦЕ. Я ДОЛЖЕН ЕГО ЗАЩИЩАТЬ. ВЫБОРА НЕТ НИ У ТЕБЯ, НИ У МЕНЯ. ТАК БЫЛО ЗАДУМАНО.
— Мой наставник говорил, что любой замысел можно пересмотреть, если он ведет к бессмысленным жертвам, — я сделал шаг вперед, и «поющий металл» под моими ногами отозвался глухим звоном. — Твой создатель, Кассиан, запрограммировал тебя убивать, но он не дал тебе права выбирать. Я даю тебе это право сейчас. Отойди. Дай мне попытаться освободить души так, как я считаю нужным, — без взрыва, без разрушения, без новых смертей. Если у меня не получится, тогда можешь петь свою колыбельную. Но дай мне хотя бы попробовать.
Певец молчал. Его хор затих на мгновение, и в наступившей тишине я слышал только собственное дыхание да далекий пульс Сердца, парящего над площадью. А потом он покачал головой — медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом.
— НЕ МОГУ. ПЕСНЯ УЖЕ ЗВУЧИТ. ОНА ЗВУЧИТ ВСЕ ДВЕСТИ ЛЕТ, И Я НЕ МОГУ ЕЕ ОСТАНОВИТЬ, ДАЖЕ ЕСЛИ БЫ ХОТЕЛ. ВЫХОД ТОЛЬКО ОДИН — ЗАСТАВИТЬ МЕНЯ ЗАМОЛЧАТЬ СИЛОЙ.
— Ну, раз ты настаиваешь, — я вздохнул и покрепче перехватил трость. — Тогда не говори потом, что я тебя не предупреждал.
Первый удар я нанес без предупреждения — Сфера Тишины, расширенная до предела, рванулась вперед и врезалась в звуковой барьер Певца, словно таран. Две частоты столкнулись, и площадь наполнилась визгом, который слышали не уши, а все тело разом. Певец покачнулся, но устоял, и его ответная атака не заставила себя ждать. Нота изменилась, стала выше, пронзительнее, и моя Сфера пошла трещинами. Я усилил защиту, перераспределил резерв, но давление нарастало с каждой секундой.
— Калеб, он слишком силен! — крикнул Скит откуда-то сбоку. Он стоял, привалившись к камертону, и его лицо было серым, как пепел. — Его питает само Сердце! Ты не пробьешь его в лоб!
— Предложи что-нибудь получше! — огрызнулся я, уклоняясь от удара кристаллического клинка, который рассек воздух в том месте, где только что была моя голова.
— Попробуй клинки! Те, которыми ты резал Чистильщиков! Если пробьешь его защиту, сможешь добраться до резонатора!
Я не стал тратить время на ответ. «Плач Эфира» сорвался с моих пальцев — два полупрозрачных лезвия, поющие на частоте, способной резать материю. Я метнул их одновременно, целясь в стыки между металлическими пластинами на корпусе Певца, туда, где должна была находиться его энергетическая сердцевина. Клинки ударили в цель, и Певец издал вопль — многоголосый, раздирающий барабанные перепонки, полный боли и ярости. Одно лезвие застряло в плече, второе вонзилось в бок, и из ран хлынул голубоватый эфирный дым, смешанный с обрывками песни, которая на мгновение сбилась с ритма.
— ТЫ ДЕЛАЕШЬ МНЕ БОЛЬНО, — произнес Певец, и в его голосе не было угрозы — только удивление, почти детское, словно он забыл, что такое боль, и теперь вспоминал. — ДАВНО НИКТО НЕ ДЕЛАЛ МНЕ БОЛЬНО. ПОСЛЕДНИМ БЫЛ ТВОЙ НАСТАВНИК.
Я замер. Клинки воли погасли в моих пальцах, и я уставился на Певца.
— Мой наставник? Ты знал Джиан Вэя? — спросил я.
— ЗНАЛ, — ответил Певец, и его многоголосый хор зазвучал тише, почти интимно. — ОН ПРИХОДИЛ СЮДА ДВАДЦАТЬ ЛЕТ
