Эха. — Двадцать лет я прятался. Хватит. К тому же, — он криво усмехнулся, — если ты пойдешь один, то точно что-нибудь напортачишь без моего ценного руководства.
Мы бежали через пустые улицы Эфир-Града.
Песня Певца становилась громче с каждым шагом. Она не оглушала — она проникала внутрь, в самую глубину, туда, где прячутся самые старые страхи. Я стиснул зубы и усилил Сферу Тишины, отсекая этот шепот. Скит рядом дышал тяжело, хрипло, но не отставал.
Площадь открылась перед нами внезапно, и я увидел то, чего боялся больше всего.
Серафина лежала на мостовой. Она была без сознания, ее одежда была опалена по краям, а на лице застыло выражение, в котором я прочитал все: ярость, отчаяние, бессилие и — что хуже всего — унизительное знание того, что она была неправа. Вокруг нее, на расстоянии вытянутой руки, темнели пятна от ее же искр — следы атаки, которая не достигла цели.
А над ней стоял он.
Певец, коллаж из металла, плоти и эфирных кристаллов, переливающихся в такт его бесконечной песне. Голубой огонь в пустых глазницах горел ровно, но в этом огне я увидел не ярость. Я увидел усталость. Ту самую, бесконечную усталость, которую он предлагал нам оставить в убежище, и еще что-то, похожее на… облегчение? Словно он ждал нас.
Его рука-клинок была занесена над грудью Серафины, но не опускалась. Он медлил.
— Отойди от нее, — сказал я, выходя из тени арки.
Голос мой прозвучал тихо — но в тишине площади, нарушаемой только его песней, каждое слово прозвучало как удар. Певец медленно повернулся. Его многоголосый хор издал короткий, резкий звук, в котором смешались удивление, узнавание и что-то, похожее на надежду.
— ТЫ ПРИШЕЛ.
Не вопрос. Констатация.
— Я ЗНАЛ, ЧТО ТЫ ПРИДЕШЬ. ДИССОНАНС ТВОЕЙ ПОДРУГИ — ЭТО КРИК, А ТВОЙ — ЭТО ТИШИНА. КРИК ПРИВЛЕКАЕТ ВНИМАНИЕ, НО ТИШИНА ОСТАНАВЛИВАЕТ. ОНА ПЫТАЛАСЬ УНИЧТОЖИТЬ СЕРДЦЕ. ОНА ПРИШЛА ОДНА. ОНА ПРОИГРАЛА.
— Я вижу, — ответил я, не сбавляя шага. Сфера Тишины пульсировала вокруг меня, расширяясь с каждым вздохом. — И сейчас ты убьешь ее. Потому что ты Страж. Потому что так запрограммирован. Потому что у тебя нет выбора.
Певец замер. В его глазах пустых, светящихся, что-то дрогнуло.
— ТЫ ПРАВ, — произнес он, и в его многоголосом хоре впервые прозвучала нотка, которую я не слышал раньше. Горечь. — У МЕНЯ НЕТ ВЫБОРА. Я СОЗДАН ЗАЩИЩАТЬ СЕРДЦЕ. ДАЖЕ ЕСЛИ Я ХОЧУ ИНАЧЕ. ДАЖЕ ЕСЛИ Я ЗНАЮ, ЧТО ОНИ ЗАСЛУЖИЛИ СВОБОДУ. МОЯ ПЕСНЯ НЕ ПРИНАДЛЕЖИТ МНЕ.
— А если я дам тебе выбор? — спросил я, останавливаясь в десяти шагах от него. Серафина была между нами — без сознания, уязвимая, но живая. Я чувствовал ее дыхание. Слабое, но ровное. — Если я заставлю тебя замолчать? Не убью, а просто отключу. На минуту. На десять секунд. Достаточно, чтобы забрать ее.
— ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ, О ЧЕМ ПРОСИШЬ, — ответил Певец. Его голос стал тише. И в этой тишине, в этом внезапном, почти человеческомпочти, я услышал не угрозу. Я услышал мольбу. — МОЛЧАНИЕ ДЛЯ МЕНЯ — ЭТО СМЕРТЬ. НАСТОЯЩАЯ. ТА, ПОСЛЕ КОТОРОЙ НЕ ПРОСЫПАЮТСЯ. ТЫ ГОТОВ УБИТЬ МЕНЯ, ЧТОБЫ СПАСТИ ЕЕ?
Я посмотрел на Серафину. На ее бледное лицо. На опаленные края одежды. На руки — руки, которые всего несколько часов назад тянулись к пламени, а теперь лежали неподвижно, пальцы чуть подрагивали в такт пульсации Сердца.
— Да, — сказал я. — Готов.
Певец медленно опустил руку-клинок. Он смотрел на меня — и я видел, что внутри этого чудовища, внутри этого коллажа из металла и плоти, внутри этого двухсотлетнего стража все еще теплится что-то человеческое. Что-то, что хочет смерти. Что-то, что боится ее. Что-то, что устало ждать.
— ТОГДА ДЕЙСТВУЙ, — произнес он. — НО ЗНАЙ: КОГДА Я ЗАМОЛЧУ, ПРИДУТ ДРУГИЕ. ХРАМЫ-РЕТРАНСЛЯТОРЫ УЖЕ ЧУВСТВУЮТ ДИССОНАНС. ИНКВИЗИЦИЯ БУДЕТ ЗДЕСЬ РАНЬШЕ, ЧЕМ ТЫ УСПЕЕШЬ ВЗДОХНУТЬ. ТЫ СПАСЕШЬ ЕЕ, НО ПОГУБИШЬ ВСЕХ ОСТАЛЬНЫХ.
— Это моя забота, — ответил я.
Я шагнул вперед, сокращая расстояние. Сфера Тишины сомкнулась вокруг Певца, и я почувствовал, как его песня — многовековая, бесконечная песня стража — начала глохнуть. Он не сопротивлялся. Он просто стоял и смотрел на меня светящимися глазами, и в этом взгляде было столько боли, что у меня защемило в груди.
— Прости, — сказал я.
И сжал сферу.
Певец замер. Его многоголосый хор издал последний, сдавленный звук — не крик, не стон, а что-то среднее между вздохом и молитвой, — а потом он рухнул на колени. Металлические пластины его тела потемнели, кристаллы потускнели, голубой огонь в глазницах погас. Он не умер, я не убивал его. Но он замолчал. Надолго ли, я не знал.
Я бросился к Серафине, подхватил ее на руки. Она была легче, чем я ожидал или это усталость сделала меня слабее. Ее голова безвольно откинулась назад, губы шевелились, словно она пыталась что-то сказать во сне.
— Серафина, — позвал я, перехватывая ее поудобнее. — Ты жива, дура ты эдакая. Ты жива. А теперь мы убираемся отсюда, пока он не очнулся.
Скит, до этого стоявший в тени арки с глушителем наготове, вышел вперед.
— Я прикрою, — сказал он. — Ты неси ее. Только быстро.
Я зашагал к выходу с площади. Сзади слышалось тяжелое дыхание Скита и его приглушенные проклятия он ковылял, стреляя наугад по теням, в которых ему чудились Чистильщики. На самом деле площадь была пуста. Вален и его отряд ушли или затаились слишком глубоко, чтобы высовываться, пока Певец разбирался с непрошеными гостями.
Мы выбрались в техническую галерею, ту самую, откуда пришли, и только тогда я позволил себе остановиться и перевести дыхание. Серафина зашевелилась в моих руках, застонала, потом открыла глаза. Мутные, невидящие. Потом в них появилась узнавание.
— Калеб? — прошептала она. — Ты… ты пришел.
— Ты как маленький ребенок, — сказал я, и голос мой прозвучал хрипло — то ли от усталости, то ли от того, что я боялся сорваться на крик. — Уходишь, когда на тебя не смотрят. Делаешь глупости. Влипаешь в истории. А потом приходится тебя вытаскивать, как котенка из канализации.
— Динамит не сработал, — пробормотала она, все еще не совсем приходя в себя. — Кокон… кокон жрет любую энергию. Я ударила по нему всем, что было, а он только ярче засветился. И тут пришел этот… этот…
