серьёзный, пригласил на танец молодую вдову, приехавшую с двумя детьми.
Танцевали до изнеможения, пока ноги не стали гудеть, а дыхание — сбиваться. Буян увлёк меня в сторону от шумной толпы, к краю леса, где тишина обнимала мягкими объятиями.
— Смотри, — он указал на небо.
Я подняла глаза и ахнула — звёзды рассыпались по тёмному полотну, словно драгоценные камни. Среди них плыла полная луна, заливая всё вокруг серебристым светом.
— Никогда не видела такого звёздного неба, — прошептала, не в силах оторвать взгляд.
— Это наше небо, — Буян обнял за плечи. — Теперь и твоё тоже.
Стояли так долго, впитывая красоту ночи, чувствуя, как земля дышит под ногами, как лес шепчет тайны, как воздух наполняется ароматами трав и цветов.
— Я счастлива, — произнесла тихо. — По-настоящему счастлива.
— И это только начало, — Буян коснулся губами моего виска. — Впереди целая жизнь.
Эпилог
Дни складывались в недели, недели — в месяцы. Поселение у терема разрасталось, превращаясь в настоящую деревню — добротные дома с резными ставнями, тёплые печи, дымок которых вился над крышами по утрам. Огороды, засаженные травами и кореньями, пасеки с трудолюбивыми пчёлами, даже кузница — всё это было плодами наших общих трудов.
Буян посвящал меня в тайны леса. Его руки, грубые и нежные одновременно, вели мои пальцы по коре вековых дубов, учили чувствовать пульсацию жизни в каждом листе, в каждом корне.
— Закрой глаза, — шептал он, прижимая мою ладонь к стволу. — Слышишь? Это дерево поёт.
И я слышала. Сначала — едва уловимое журчание, будто подземный ручей. Потом — глухой, мощный гул, как сердцебиение великана. Зеркальце в кармане теплело, усиливая связь, и тогда я различала «голоса» — древние, мудрые, шепчущие на языке, забытом людьми.
Вранко и Дарён оставались с нами, став незаменимыми помощниками. Вранко взял на себя обучение охотников — показывал, как добывать дичь, не нарушая равновесия в лесу.
— Вот здесь лось остановился, — тыкал он пальцем в едва заметный сломанный прутик. — Почуял опасность. Видишь, как трава примята? Он развернулся...
Дарён же, молчаливый и крепкий, как дубовый сук, мастерил скамьи, столы, люльки. Его руки превращали грубые доски в произведения искусства. По вечерам у костра он рассказывал детям сказки — и те затихали, заворожённые его низким, бархатным голосом.
Однажды утром я проснулась от странного чувства — словно что-то изменилось в мире, сдвинулось с привычного места. Буян спал, его мощная рука лежала на моём бедре, дыхание было ровным.
Я осторожно выбралась из его объятий, накинула рубаху и вышла на крыльцо. Небо на востоке розовело, предвещая восход солнца. Роса сверкала на паутинах, словно рассыпанные бусины. Но что-то было не так... Что-то изменилось — не снаружи, а во мне. Я прижала ладонь к животу. Там под сердцем, теплилась крохотная искра — такая маленькая, но уже такая сильная.
— Любава? — голос Буяна за спиной заставил меня вздрогнуть. Я обернулась — он стоял в дверях, босой, с растрёпанными волосами, лицо ещё хранило следы сна.
Я обернулась, не скрывая слёз радости:
— Буян... У нас будет ребёнок.
Он замер. Глаза расширились. Потом шагнул ко мне, опустился на колени, прижался щекой к моему животу.
— Правда? — его дыхание обжигало кожу сквозь тонкую ткань.
Я запустила пальцы в его волосы, чувствуя, как дрожат его плечи.
— Правда.
Он поднялся, подхватил меня на руки (я вскрикнула от неожиданности) и закружил, смеясь, по крыльцу.
— Любава моя! Счастье моё! — его губы нашли мои, жадные, влажные. — Какой подарок ты мне преподнесла!
Смеялась, цепляясь за его плечи, чувствуя, как радость переполняет сердце. Вот оно — настоящее чудо, настоящая магия, которая сильнее всех заклинаний.
Весть о будущем ребёнке разнеслась по деревне быстрее ветра. К полудню к нашему порогу потянулась вереница людей. Приходили с поздравлениями и подарками — кто приносил пелёнки, кто игрушки, вырезанные из дерева, кто обереги для матери и дитя.
— На, дитятку, — бородатый Горислав вручил мне берестяной туесок с мёдом. — Чтобы сладко рос.
Молодые женщины принесли пелёнки из мягкого льна, вышитые обережными узорами. Старуха Велесида, травница, нашептала над пучком сухих трав и сунула мне в руку:
— Заваришь, когда время придёт. Облегчит роды.
Дороган явился на закате. В его руках была колыбель, украшенная резьбой и символами защиты.
— В ней спали мои дети, — сказал он, устанавливая её у нашей постели. — Теперь пришёл черёд твоего малыша.
Буян провёл ладонью по резным волкам на изголовье, кивнул.
— Спасибо.
Живот рос, а вместе с ним крепла моя связь с лесом. Казалось, сама природа заботилась о будущем ребёнке — ветви берёз склонялись ниже, когда я проходила мимо, лесные ягоды наливались особенно сладким соком, а целебные травы будто сами просились в мою корзину.
Буян не отходил от меня ни на шаг. По утрам он водил моей рукой по коре деревьев, чтобы малыш слышал их голоса. По вечерам прижимал губы к животу и рассказывал сказки о добрых духах леса.
— Как назовём ребёнка? — спросила однажды, когда мы сидели у родника.
— Если девочка — Весной, — Буян провёл пальцем по воде, оставляя круги. — В честь первых проталин и капели.
— А если мальчик?
— Яром, — он улыбнулся. — Как весеннее солнце, что прогоняет зимнюю тьму.
К зиме деревня замерла в предчувствии холодов. Мужики рубили дрова, женщины солили грибы да сушили травы. В нашем тереме пахло тёплым воском и мятой. Дарён смастерил люльку, а старухи набили её душистыми травами от дурного глаза.
В самую долгую ночь года почувствовала первые схватки. Буян был рядом, держал за руку, шептал слова поддержки. Вранко топил баню, а повитуха — седая Мокрина — растирала мне спину тёплым маслом.
— Тужься, голубка, — хрипела она. — Земля-матушка поможет.
И земля действительно помогала. Когда силы уже покидали меня, под ногами вдруг запахло сырой почвой, будто корни старых деревьев протянулись сквозь пол, чтобы подставить плечо.
И вот, когда первые лучи солнца коснулись заснеженного леса, в тереме раздался крик — громкий, требовательный, полный жизни. Наш сын пришёл в мир, принеся с собой свет и надежду.
Буян принял его дрожащими ладонями — огромный, бородатый мужчина, вдруг ставший таким беззащитным перед крохотным комочком жизни.
— Яр, — прошептал он, проводя пальцем по сморщенным пяточкам. — Наш сын, наш свет.
Малыша положили мне на грудь — крохотного, с мокрыми тёмными волосиками, с крепко сжатыми кулачками. Он открыл глаза — ясные, зелёные, как лесная чаща — и посмотрел на меня с таким доверием, что сердце замерло от нежности.
— Здравствуй, сынок, — прошептала, целуя его в лобик. — Добро пожаловать домой.
Я прижала
