Денис сказал:
— Ты, наверное, научился читать по мху или по тому, как дует ветер. По звёздам, в конце концов. Звёзды мельче солнца, их, наверное, можно будет разглядеть сквозь листву. По звёздам умеет читать любой герой из книжек о приключениях. Моби Дик, опять же.
На лице Макса была растерянность.
— Обычно я спрашивал у Доминико. А на судне у нас был корабельный компас. Такая здоровенная штуковина, рядом с которой запрещено было даже дышать громко.
— Так позови его. Ты же можешь, правда? Мы уже знаем, где стоят эти «Грязные Ногти».
Денису не хотелось смеяться над собственной шуткой. Ему было страшно. Если эти сиу и вправду кого-то убили, может, стоит обойти их стороной?
— Уже позвал. Если он успел отлететь достаточно далеко, он…
— Да здесь я, здесь, — пробурчал Доминико, возникая у них за спиной. — Зачем так кричать, Макс? У меня из ушей едва вода не полилась.
Денис готов был броситься духу на шею. Максим же вгляделся в бумажное лицо (сейчас измятое так, будто из него кто-то неумелый пытался сложить журавлика) и вдруг спросил:
— И далёко же ты летал?
— Конечно! — ворчливо сказал дух. — Парил над облаками.
— Ты никуда не летал.
Призрак несколько секунд раздумывал, что бы такое сказать, а потом признался:
— Я испугался. Ты хотел сделать из старого смотрителя маяка военного разведчика? А вдруг они и вправду как-то связаны с ТЬМОЙ? Всё это время я сидел в кустах, смотрел как вы развлекаетесь. Когда запахло жареным, хотел было припугнуть твоих ненаглядных кукушек, но тогда благодаря этой странной девочке всё обошлось. Ну не смотри на меня так, Макс! В конце концов, тебе всё равно едва не пальцем ткнули в этих сиу. И если хочешь знать моё мнение, нам не стоит…
— Покажи мне, куда идти, — грозно сказал Максим. — И если вдруг мы не найдём их лагерь, тебе лучше бы держаться от меня подальше.
— Хорошо, — понуро сказал призрак. — Только не кипятись, пожалуйста. Мне кажется, тебе неплохо было бы поучиться манерам общения у твоих новых пернатых друзей. Ты заметил, с какой безукоризненной вежливостью он собирался тебя застрелить?
Он простёр руки к Денису, будто требуя у него поддержки:
— Вот что значит детская попа, выросшая без ремня! Суёт пальцы в огонь. Кричит на старших и к тому же мёртвых людей. Никакого сладу нет.
Но какими бы ни были душещипательными стенания Доминико, скоро маленький отряд снова отправился в путь. Старик показывал, где лучше пройти; Денис боялся, что вскоре они снова наткнуться на изгородь из колючих кустов или чего похуже, но спустились они на твёрдую почву совсем в другом месте: гуляя по тропкам птичьего города, нюхая растущие в самодельных горшках полевые цветы, можно было одолеть порядочные расстояния. По счастью, рядом оказалась речка, пыхтя и выдыхая тучи брызг, она прокладывала себе путь через низко склонившиеся деревья, иногда с ворчанием перелезая через их корни. Над водой носились серебристые птахи.
Идти было трудно. Земля стонала и грозила ссыпаться в воду даже под весом Максима. Кусты волчьих ягод глядели на них налитыми глазами. Речушку то и дело приходилось переходить по сваленным стволам деревьев с одного берега на другой. Денис чуть было не свалился в воду трижды, Максим едва не потерял очки, вовремя подхватив их у самой воды.
Зато здесь было солнце, оно ступало по водной глади и, отражаясь, направляло свои лучи, будто несущие благодать стрелы, в лесную чащобу. Верхушки растущих у самой воды лопухов выгорели до белизны.
— Как ты думаешь, что будет с Варрой? — спросил Денис.
— Имеешь ввиду, если она не растворилась в воздухе, как только мы спустились на землю?
— Я верю, что так и есть.
— Ты плохо знаешь этот мир.
— Похоже, мы с тобой тоже его не очень хорошо знаем, — сказал Доминико.
На это у Максима не нашлось аргумента.
Возле одной из запруд, где течение более или менее успокаивалось, Денис остановился, чтобы взглянуть на собственное отражение. Что сказали бы родители, увидь они его сейчас, загорелого, с облупившимся кончиком носа, с волосами, которые напоминают подстилку для хомяка? С царапинами на шее, и губами, прежде пухлыми (особенно выделялась нижняя губа), а теперь — высохшими и истончившимися, как полоса песка во время прилива?.. По пухлой нижней губе раньше узнавали маминых сынков, холёных малышей, которые ревут и зовут родителей по самому малому поводу. Денис никогда себя к таким не относил, но только теперь понял — он был маменькиным сынком. Все мы маменькины сынки, пока не оставим родительский дом и не попытаемся жить более или менее самостоятельно.
Конечно, он ужасно скучал по тёплому, пропахшему пылью и собачьей шерстью, но такому родному домашнему настроению.
Что сказал бы теперь папа? — Денис выпятил подбородок, проверяя, стал ли он более угловатым и мужественным. — Уж теперь-то у них нашлось, о чём поговорить.
Например, о Максе.
Водная гладь подёрнулась рябью. Опустившись на корточки, Максим набрал воды в ладони и жадно стал пить. Денис, скосив глаза, некоторое время смотрел, с каким удовольствием брат пьёт, потом спросил:
— Что там были за записи, как ты думаешь? Отец мечтал написать книгу… он даже стол купил, как у настоящего писателя, на какой-то распродаже. Видел бы этот стол! Он похож на трансформера, который трансформируется… ну, в ДРУГУЮ СТОРОНУ, например. Может, это и была его книга? Книга, которую он начал писать и не закончил? Ты говорил, что она стала для меня воротами на ДРУГУЮ СТОРОНУ… так что же, это произошло само по себе? А вдруг папа какой-то особенный писатель, и вместо книжки создал дыру в другой мир?
Максим оторвался от воды. Он молчал, наблюдая брата, как профессор наблюдает за экспериментом всей своей жизни, который отнял от этой жизни уже как минимум половину. Поблёскивая очками, он походил на неуклюжую бескрылую стрекозу, которая захотела попробовать, каково это, быть человеком.
— Это неправильный вопрос, — наконец сказал он.
— Чем же он неправильный? — возмутился Денис. — Должны же мы понять, почему вдруг здесь оказались?
— Я тебе уже говорил.
— Ну, хорошо, — Денис наморщил лоб. — Я здесь очутился потому, что хотел найти тебя. А как здесь очутился ты? Ты что, когда-то пошёл гулять и заблудился? Или ты тоже забрался к папе на чердак без спросу и залез в его записки? Неужели ты уже тогда умел читать?
— Не-а. Не умел.
Максим повёл подбородком — осторожно, бережно, будто смотритель музея, который переносит с хранилища на центральный стенд в самой-большой-зале хрустальную вазу, гордость какой-нибудь китайской династии. Как умеет только он. Макс сказал, что давно уже забыл лица папы и мамы… Интересно, помнят ли в таком случае они хоть что-нибудь? Хотя бы эти характерные движения и ужимки, которые могут принадлежать только одному человеку, и никому другому.
