Холст… Краски… — Он всхлипнул. — Чиева до'Орро, я хочу творить! А они не дают мне, ни одного шанса не оставляют…
Дионисо мог чувствовать запах его дыхания. Пахло ромашкой от вечернего чая и базиликом, которым было приправлено поданное на обед жаркое. Годится. Магия и Ненависть. С их помощью и с помощью таких чувств, как гнев, обида, безнадежное стремление к чему-то, чем не обладаешь, все встречи под старым дубом в Корассоне обещают быть достаточно забавными.
Дионисо выпрямился, пробормотал себе под нос еще несколько фраз и, вынув из негнущихся пальцев Рафейо коричневый карандаш, заменил его на черный.
— Лизни грифель, перед тем как делать очередной штрих, — прошептал он. — Да, вот так. Теперь закончи с этим деревом.
Учитывая ограничения монохромного изображения, дуб получился как живой. Но теперь он не соответствовал всей картине. Дионисо подождал, пока Рафейо придет в себя, встряхнувшись при этом, как щенок после дождя, и тогда только снова заговорил:
— Теперь тебе надо так же хорошо доделать остальное, иначе кто угодно догадается: у тебя что-то на уме. Услышав это, Рафейо вздрогнул.
— Что?..
— Посмотри на это! Одно действительно великолепное дерево и целый лист какой-то жалкой мазни! Да я видел лучшую работу в каль веноммо, нацарапанных углем прямо на стенах!
— Это не мазня! Я еще не закончил! Я покажу вам, только подождите…
— Я владею карандашом не хуже, чем красками. А если ты и дальше будешь таким нетерпеливым, я не буду учить тебя писать маслом.
Последние признаки неповиновения исчезли в темных глазах Рафейо.
— Вы хотите сказать, что сами намереваетесь учить меня? Как он всегда любил, когда молодые художники так на него смотрели! В этом взгляде было все — благоговение и нетерпение, смирение и гордость…
Воодушевленный, он ответил:
— Если ты проявишь достаточно таланта. И если то, что ты сейчас нарисуешь, действительно поднимет цену Корассона.
Он решил улыбнуться и был вознагражден ослепительной улыбкой Рафейо. Да, красивый мальчик и, кроме того, обладает всеми необходимыми качествами.
— Мне надоели Вьехос Фратос, — сообщил он мальчику доверительным тоном. — И поэтому я намереваюсь отобрать себе нескольких студентов. Самых способных, конечно.
— Меня, а кого еще? — спросил Рафейо, теша свою гордость предположением, что никто из его сверстников не достоин того, чтобы Дионисо тратил на него время.
— Возможно, Арриано.
— Эйха, он годится. Но только не Кансальвио!
— Ты думаешь, я настолько глуп, чтобы тратить свои силы, обучая таких, как он?
Откровенно говоря, это было его любимым приемом, эффектным завершением каждой из его жизней — набрать себе талантливых молодых учеников, передать им часть своего гения, создать группу молодых иллюстраторов, которые потом станут его окружением, его группировкой в семье Грихальва. Ведь в своей следующей жизни он станет одним из них.
— Я беру только лучших из, лучших, — сказал он своему избраннику. — Когда ты закончишь этот рисунок, мы поговорим о том, как по-настоящему завершить его.
— С помощью магии.
— Не слишком сильной, но все же.
Он замолчал, придавая своему лицу угрюмое выражение.
— Рафейо, если тебе захочется попробовать самому, не делай этого? Я узнаю — а Вьехос Фратос всегда обо всем узнают, рано или поздно, — и тогда ты не только не будешь учиться у меня, ты вообще никогда в жизни не возьмешь в руки кисть.
Рафейо кивнул, пожалуй, слишком быстро.
— Я хорошо понимаю, моих знаний не хватит, чтобы делать это самому, Премио Фрато.
— Извести меня, когда решишь, что все готово. И никому не рассказывай о том, что узнал сегодня. Никому, даже своей матери. Рафейо затаил дыхание.
— Но как вы…
— Я же говорил тебе, что мы все узнаем. Рано или поздно.
Поздней весной 1264 года Мечелла произвела на свет второго ребенка, большого темноволосого мальчика, которого она назвала Алессио Энрей Коссимио Меквель. Бросалось в глаза отсутствие в этом списке имени отца ребенка. Но Мечелла не посчиталась с возможными сплетнями и назвала мальчика, как ей хотелось. Такова была привилегия матери.
Рождение внука означало для Коссимио больше, чем просто уверенность в том, что его род продлится еще на одно поколение. Он внезапно обнаружил, как это прекрасно — быть дедушкой. Дети Лиссии выросли в Кастейе, он не видел их, когда они были маленькими. Что до Терессы, то, хотя он очень любил ее, девочка пугалась его щетинистой бороды и громкого голоса и только сейчас стала привыкать к нему. Маленький Алессио при виде деда принимался ворковать, более того, он был как две капли воды похож на Коссимио (за исключением бороды, конечно). Арриго и Лиссия тоже были похожи на отца, но Алессио выглядел так, будто только что сошел с висящей в Галиерре картины “Рождение Коссимио III”.
В результате этой привязанности Коссимио к новому внуку советники начали не без основания жаловаться, что Великий герцог пренебрегает своими обязанностями. В самом деле, большую часть дня он проводил теперь с детьми, которые занимали уже половину этажа в Палассо, ведь все пятеро внуков жили сейчас с ним. Когда Верховный иллюстратор Меквель дипломатично и не без сочувствия намекнул ему, что срочные государственные дела требуют его присутствия, Коссимио лишь раздраженно фыркнул, не поворачивая головы. Он был страшно занят — щекотал перышком голый животик Алессио.
— Пусть все сделает Арриго. После землетрясения он неплохо натренировался.
Потом Коссимио внезапно вспомнил, что быть Великим герцогом — тоже интересное занятие, и торопливо прибавил:
— Но решений пусть не принимает. Я просмотрю рекомендации и решу все сам. Посмотри на него, Квеллито! Он мне улыбается!
— Это прекрасно, что ты так любишь внука. Косей, но…
— Он для меня сплошная радость. Я не пропущу ни первых слов Алессио, ни его первых шагов, как это вышло с моими первыми внуками. Плохо, что ты лишен этого, дружище. Вот что — ты у нас будешь его дядюшка Квеллито. Смотри, смотри, ему понравилось, он смеется!
Верховный иллюстратор решил не напоминать Коссимио, что дети всегда смеются, когда их щекочут, а младенцы вообще ничего не понимают, кроме того, что им хочется есть, спать и быть сухими. Меквель просто смирился с неизбежным и присоединился к Коссимио у колыбели. В кармане лежала новая чистая кисть, и он погладил ею младенца по щеке. Алессио радостно загукал, заворковал и срыгнул.
— Неподходящий звук для будущего Великого герцога, — заметил Меквель, — а запах и вовсе отвратительный, надо бы его переодеть. Но, знаешь, я все же вижу, почему от него невозможно оторваться. Он такой маленький и беспомощный, так трогательно смотрит на нас своими большими глазами… Кажется, что даже у такого старого евнуха, как я, сохранился отцовский инстинкт.
