вспоминать, где что лежит, а сказать по правде, ничего и забыться не успело. Из сундука она достала иглы с нитками, там же нашлись лоскутки, что без дела пылились, и старая рубашонка – Василь носил, покуда не то что мужем, а и парнишкой называться рано было. Берёг для сына, коли боги пошлют такую радость. Ирга, правда, мечтала, что успеет родить первой, и рубашонку перехватит, ну да что уж.
– Соломы принесли хоть?
– Василёк утром… Охапку.
Ирга деловито кивнула – уже и сама увидела в углу за занавеской привешенную к потолку люльку, а в той пук сухой травы. Пока Звенигласка суетилась у печи, колдовка подошла к колыбельке, помнившей ещё материны прикосновения. Погладила тёплый деревянный бок. Резьба потемнела от времени, но завитки девка угадала бы даже будучи слепой: этот ограждающий от хворей, тот, закручивающийся посолонь, для сытости и достатка. Люльку вырезал Первак, тогда ещё не звавшийся старостой, но уже готовый помочь всякому яровчанину. Отчего вырезал он, а не отец, Ирга не знала, как не знала и мужчину, положившего семя во чрево матери.
Рядом с завитками нашёлся крест, прорезанный позже прочих – символ мужской силы и храбрости. Когда Ирга отлежала своё в люльке, её место занял брат, а мать добавила руну своею рукой. Нынче пришёл черёд древним символам оберегать Соколка… А Ирга поможет явиться ему на свет здоровеньким и спрячет от Змеелова. Звенигласка – одно, но сгубить безвинного младенца она колдуну не позволит. Или позволит? Ведь не братом дитё зачато, не от их рода…
– Матушка, дала бы ты мне совета, – тихонько вздохнула Ирга.
Но колыбелька молчала. Если с доброй Айрой можно было хоть на погосте поговорить, то матери-кукушки давно след простыл. Ирга собрала солому и вышла в кухню. Кинула на лавку и велела:
– Садись.
Звенигласка аккурат успела достать и накрыть вышитым полотенцем пирог. Угощение дышало жаром, как материнская утроба, и возвышалось холмом посередь стола. Его черёд придёт позже.
Тут, наконец, сыскался и Василёк. Запыхавшийся, он придержал дверь бедром – руки оказались заняты.
– Ирга!
Кинул свёрток на скамью рядом с женой и облапил сестру, будто они виделись год назад, а не этим же утром.
– Боялся, передумаешь…
– Вот ещё!
И словно срезали невидимые нити, до того тянущие Василька кверху! Он плюхнулся рядом с женой и потянул Иргу, чтобы тоже присела. Одной рукой обнял сестру, второй Звенигласку и поочерёдно поцеловал каждую в чело.
– Вот теперь все дома! – счастливо вздохнул Василь. – Ох, запамятовал!
Кулёк совсем уж к стенке отпихнули, ещё немного и свалился бы. Вас развернул его.
– Вот. Каждой по подарку!
Платки отличались как день и ночь. Для Звенигласки – светлое полотно с золотистой пшеницей, синими васильками, нежно-розовым клевером и пушистыми кистями по углам; для Ирги – чёрное с алыми маками, изумрудной лозой и медной, как её косы, обмёткой.
Звенигласка едва не заплясала на радостях, но Ирга строго шикнула:
– Солому высиживай!
Пришлось разглядывать платок так, хоть примерить да перед зеркалом покрутиться хотелось – страсть!
Ирга же, как за нею водилось, принимать дар не спешила. Даже руки за спину спрятала, чтобы брат не вложил силой.
– Откуда? – подозрительно сощурилась она.
Василёк тайны делать не стал.
– Вчера в самую непогоду Первак углядел на озере судно. Шли торговать к дальнему берегу, надеялись с ранним утром причалить. И вдруг гроза! Начерпали воды, натерпелись страху, едва не перевернулись… Наши-то течение знают, подплыли и провели к заводи у южного края. Почитай спасли… Ну и устроили торг поутру, чего в даль-то тащиться?
Ирга стиснула кулаки.
– Стало быть, Первак, не разбираясь, чужаков в Гадючий яр привёл?
– Да куда там разбираться! Ночью гроза была какие не каждый год случаются. Тут уж не до думок, людей спасать надо было. К тому ж, – Вас накинул платок сестре на плечи и завязал узлом на груди, – разве плохой вышел подарок?
Ткань легла на спину мягким пологом, пощекотала шею. Что уж, подарок в самом деле вышел славный. Отчего же тогда под сердцем ворочалась тревога? Ирга наказала себе подумать о том позже да разузнать, что за купцы причалили к берегу. А пока имелось дело поважнее.
Хорошо бы для такого дела добыть настоящее оружие, да из мечей на весь остров был только верный спутник старосты, доставшийся от деда, и Первак с ним нипочём бы не расстался. Охотничьи стрелы да силки для их нужны не годились. Ну да ничего, обойдутся широким ножом да крышкой от чугунка.
– На-ка.
Первое и второе Ирга вручила брату, после чего погнала его прочь.
– У нас тут дело бабское, не лезь.
Но прежде, чем закрыть за Васом дверь, Ирга удержала его и тихонько, чтобы Звенигласка не слышала, спросила:
– Ты же к волхве ходил, благословения на женитьбу спрашивал?
Другой на его месте распушил бы хвост, рассказывал долго и шумно, ибо мало кто на острове решался лично задать вопрос древней хранительнице. Обыкновенно говорил с ней староста, прочий люд просьбы лишь передавал. Василёк коротко кивнул:
– Ходил.
– Скажи, как на духу, что видел?
Василёк запнулся.
– Ну… как? Волхву видел.
– Вас, я тоже была у неё. И… – Ирга сделала большие глаза. – Видела её. Ну… целиком. Ты тоже?
– Ну конечно. С ног до головы. А что?
– С ног?.. Нет… Ничего. Иди. Да шуми побольше.
Ирга притворила дверь и прислонилась к ней лбом. Верно старая волхва сказала: всякий смотрел, но не всякий видел. Отчего же ей, Ирге, старуха показалась в истинном обличье? Оттого что колдовка, или имелась ещё причина?
– Серденько, – окликнула рыжуху Звенигласка. – Всё хорошо?
– Да уж, – недобро отозвалась та. – Всё хорошо. – Она коснулась груди в том месте, где ледышкой лежала склянка с зельем, и добавила: – А скоро ещё лучше станет!
Бутылёк холодил кожу: вроде близка разгадка, а убедиться страшно… Всего вернее было бы плеснуть снадобья ятрове в лицо. Но зелья на дне плескалась самая малость, Змеелов заметит пропажу и спросит, а там уже одно с другим сложить недолго. Тогда можно капнуть тихонько в кружку и…
Ирга сунула руку за пазуху, сжала узкое горлышко.
– Серденько, – окликнула её Звенигласка.
Колдовка вздрогнула. Голос у Звенигласки звучал иначе. Обыкновенно ятрова говорила с улыбкой, и та улыбка звучала в каждом слове. Нынче иначе.
– Что тебе?
Звенигласка поёрзала на колючей соломе, подбирая слова. Наконец тихо сказала:
– Спасибо.
– Кому, как не мне Тени подарочек класть. Я же старшая…
– Не за это спасибо, – перебила Звенигласка. – То есть, и за это тоже, но не только. – Она зажмурилась,
