зале.
— Вы телохранитель? — неуверенно спросила она.
— Да. Я маркграф Тристан Паладин, и я к вашим услугам, герцогиня.
— Спасибо за помощь, маркграф!
Посторонним было бы трудно понять, в чем состояла эта помощь, но герцогиня и маркграф понимали, о чем идет речь.
Маркграф! Это хорошо, думала Хильдегард. Это значит, что он настоящий дворянин.
Сквозняк прекратился. Они пришли в ее покои. Лакеи положили герцогиню на кровать и позвали камеристку.
— Ну вот, опять, — сказала камеристка, не знавшая, что Хильдегард уже в сознании. — Она только и делает, что падает в обмороки!
Тристан не был резок, но даже если бы он кричал, его замечание не могло бы поразить камеристку больше.
— Ты не смеешь говорить о герцогине «она», герцогиня для тебя Ее Высочество или Ее Милость. И твой презрительный тон здесь неуместен. Герцогиня тяжело больна. Кто еще, кроме тебя, прислуживает ей?
Хильдегард слышала, как камеристка ахнула при виде красивого телохранителя. Его укор возымел на нее сильное действие…
— Нас двое, — ответила камеристка так подобострастно, как никогда не говорила с Хильдегард. — Я сделаю для Ее Высочества все, что нужно.
— Этого не требуется, — сказал благородный спаситель. — Вы будете находиться в соседней комнате, но дверь пусть останется открытой, не хватает, чтобы злые языки потом перемывали герцогине кости. Я сам подежурю у Ее Высочества этот вечер.
О, счастье, думала Хильдегард. Какое счастье! Его немного старомодная и вычурная манера говорить тронула ее. Она как будто перенеслась в рыцарские времена.
Камеристка вышла, показав Тристану все, что могло понадобиться для ухода за герцогиней.
Заботливые руки укутали Хильдегард одеялом. Приподняли голову, поднесли чашу с питьем.
— Вы слишком добры, маркграф Паладин, — прошептала Хильдегард. — Мне так стыдно, что я упала в обморок там в зале…
— Не думайте об этом, — успокоил ее Тристан, его голос звучал, как музыка. — Что говорит доктор о ваших обмороках?
— Он не знает, отчего они случаются. Говорит только, что у меня больная кровь. Но кровопускания не помогают, скорее, наоборот, я слабею от них еще больше. Вообще-то, я совсем не такая толстая… — быстро прибавила она. — Это все отеки…
— Понимаю. Любопытно… — Тристан замолчал.
— Что любопытно, маркграф?
— Нет, ничего. Я так мало вас знаю.
Хильдегард почувствовала, что постепенно к ней возвращаются силы.
— Я тоже ничего не знаю о вас, маркграф. Ее Величество королева сказала, что вы потеряли всех близких.
— Тех близких, кто жил в Дании. У меня есть еще сестра, она с семьей живет в Сконе. Одна моя кузина живет в Швеции, она отличается странным характером, но большая часть моей родни живет в Норвегии. Мы все принадлежим к роду Людей Льда, я сейчас подумал как раз о них…
Наконец Хильдегард смогла открыть глаза. Тристан Паладин сидел на стуле, поодаль от кровати, как того требовало приличие, однако и на таком расстоянии он мог уловить любое ее движение. Вблизи он был еще привлекательней. Изящный, однако, не женоподобный, тонкие черты лица, грустная улыбка. Впрочем, лицо у Тристана было вполне мужественное, но не грубое. Густые, вьющиеся волосы были, безусловно, его собственные, хотя кругом все мужчины носили пышные парики. Темные глаза были прекрасны.
— Что вы хотели сказать о ваших родных в Норвегии?
Их прервал герцог, вошедший в соседнюю комнату. Тристан тут же встал.
Но герцог не спешил в спальню жены.
— Я вижу, крошка, ты здесь скучаешь? — сказал он камеристке. — Что за глупости я слышал, будто моей жене на балу стало дурно?
— Но это так.
— Значит, правда, — проворчал герцог. — Вечно она оскандалится. Ни перед чем не остановится, лишь бы выставить меня на посмешище. А почему ты не у нее в комнате?
Камеристка что-то ответила ему, понизив голос.
— Что? С ней там какой-то телохранитель? Этого еще не хватало… Кто он?
Камеристка что-то сказала.
— Ах, этот! — захохотал граф. — Пусть возится с моей женой, сколько хочет. Всем известно, что он давным-давно потерял мужскую силу и не в состоянии испортить ничью репутацию. Передай герцогине, что я у себя!
Раздался звук удаляющихся шагов. Хлопнула дверь. Тристан Паладин побледнел.
— Прошу прощения за своего мужа, — смущенно сказала Хильдегард. — Он выпил сегодня лишнего.
Тристан молчал.
— Значит, в его нелепом замечании есть доля правды? — осторожно спросила Хильдегард через некоторое время.
Тристан взял себя в руки и глубоко вздохнул:
— Да, увы. Но я не понимаю, каким образом… Доктор, который лечил меня в тот раз, не мог ничего сказать. Досадно…
— Досадно, что при дворе судачат об этом? Я вас понимаю, маркграф. Это… это результат ранения?
Немного поколебавшись, Тристан утвердительно кивнул.
— Не принимайте близко к сердцу глупую болтовню, — сказала Хильдегард, уже оправившаяся после обморока. — Напротив, из-за этого вы кажетесь более таинственным и неотразимым. Многим женщинам, наверное, хотелось бы проверить, достаточно ли они привлекательны, чтобы помочь вам справиться с этим недугом.
— Вы слишком добры ко мне, — улыбнулся Тристан. — Но мы говорили не о моих недугах.
— Вы правы, вы начали рассказывать о своих норвежских родственниках.
— Дело в том, что мы принадлежим к необычному роду. Что касается меня, я самый обыкновенный человек и не обладаю какими-либо сверхъестественными способностями, но некоторые из моих родных… В это трудно поверить, но в моем роду многие умеют творить чудеса и знают искусство врачевания. — Хильдегард вся подалась вперед, глаза у нее загорелись. — Нет, нет, я не хотел бы подавать вам напрасные надежды, — сказал Тристан. — Те, кто владеют этим даром, живут в Норвегии. Виллему, моя кузина, которая живет в Швеции, не умеет врачевать, одному Богу известно, каким даром она обладает. Но у меня есть родственник, вот он настоящий целитель…
— Ради Бога, выпишите его сюда!
— Думаю, это невозможно, но мне пришло в голову другое…
— Что же? — Нетерпение Хильдегард почти пугало Тристана.
— Я многому научился у своих родных, когда жил у них в Норвегии. И помню все, что они рассказывали о целебных травах.
Хильдегард схватила его за руку, такое волнение вряд ли шло ей на пользу.
— Травы? Пожалуйста, маркграф, вспомните все, что вы знали! Найдите эти травы! Я прошу вас не ради себя, собственная жизнь слишком тяготит меня, чтобы я за нее цеплялась. Но у меня есть дочь, которой я не могла уделять должного внимания, и это меня мучает. Мне бы хотелось позаботиться о ней, сделать все, что в моих силах, хотя бы теперь. Вы меня понимаете?
Тристан смотрел на ее отекшее лицо, в узких, как щелки, глазах, горело отчаяние. Лицо Хильдегард было нелепым, безобразным, и он с болью подумал, как должна страдать женщина, которой
