–Но президент называет это не войной, а кампанией. Её цель не в том, чтобы заставить другую нацию сдаться, а в том, чтобы уничтожить эту… вещь.
–Что же это за вещь, в конце концов?
–Какое-то место или здание,—сказал декан. –Это всё, что известно. Не сомневаюсь, что вскоре начнётся агитация и пропаганда, и мы увидим в прессе сфабрикованные истории и преувеличенные слухи.
–А как отнесётся к этой «кампании» Кайтайская империя, мы уже знаем?—сказала профессор. –Ведь это можно считать вторжением на её территорию, правда?
–Кайтай непостижим,—сказал Моршах. До нас доходят лишь слухи, и вряд ли у других государств есть нечто большее. Якобы Золотому Императору нездоровится, или он умер, или телесно перенёсся на небеса, или его свергли и заменили механической куклой, управляемой злым духом—в общем, мысли и действия Кайтая предсказать невозможно. Но я бы исходил из того, что происходящее на их западных территориях им небезразлично.
–И что нам теперь со всем этим делать?—спросил фон Ландсберг.
–Это зависит от того, как в точности устроены отношения между Президентом и Советом,—сказал декан,—а они никогда не были чётко определены. Состоит ли наша функция только в том, чтобы поддерживать все слова и действия президента, без возможности это обсудить или наложить вето? А ведь именно мы, ничего не знающие об этой кампании, подвергнемся атакам со всех сторон: журналистов, политиков, ученых, общественности—не имея ни малейшего представления, что им отвечать. Как можно с таким мириться? Это совершенно нетерпимая ситуация.
–Когда он намерен это объявить?—спросил Парментье.
–Я слышал, в воскресенье,—сказал Моршах. –На праздновании Тайной вечери он произнесет проповедь, призывающую все верные Властителю нации присоединиться к кампании.
–Вы нашли точное слово, Жан-Поль,—сказала профессор Зайдель, обращаясь к декану. –Это нетерпимая ситуация. Мы должны его остановить.
–Нужно созвать чрезвычайное заседание Совета,—сказал фон Лансберг.
–Как?—спросил Парментье.
–Ну, связаться со всеми его членами и вызвать их в Женеву.
–У вас есть полный список с именами и адресами? Потому что у меня, например, его нет. Подозреваю, что его единственный экземпляр хранится у президента.
–Кое-кого я знаю, но про некоторых никогда раньше не слышала,—сказала профессор Зайдель. –И потом, он же наложил прямой запрет на наше общение. Уверена, эта встреча уже его нарушает.
На какое-то время повисла тишина.
–Как мы позволили себе оказаться в этой абсурдной ситуации?—сказал декан.
–Надо просто идти к нему и требовать встречи, прямо сейчас,—сказал фон Ландсберг, ощетинившись вместе со своим деймоном-барсуком.
–Он в Париже,—сказал банкир.
–Значит, завтра. Когда вернётся!
–Принципиальная, базовая проблема—сокрытие информации,—сказал декан. –Что-то происходит, а сведения об этом до нас доходят лишь косвенно. Или в виде слухов. Взять хотя бы того военного, со взрывом.
–Что за взрыв?—сказал Ландсберг. –О чём вы?
–Некий гвардейский офицер, действуя в одиночку, взорвал в лесу над Ле-Диаблере не то мину, не то гранату. При этом пропал или погиб человек. И никто ничего не знает. Вернее, не хочет говорить, когда об этом заводишь речь.
–Кажется, я про это слышал,—сказал фон Лансберг. Фамилия этого военного не то Шнайдер, не то Шрайбер. А может, Штайнер. Возможно, это была лишь случайность.
–А это имеет какое-то отношение к нашим нынешним заботам?—спросил банкир.
–Только в том смысле, что об этом нас тоже держат в неведении,—сказал декан.
–Это не первый раз, когда решения принимаются без нашего участия,—сказал фон Ландсберг. –Был ещё тот странный случай с деймоном, который не исчез, когда у этого, как там его… у немецкого профессора случился сердечный приступ. Нас не проинформировали о решении опубликовать текст его лекции.
–Который к тому же отредактирован до почти полной бессвязности,—сказала профессор Зайдель. –Это вообще очень странное дело.
–Потому мы и обязаны быть в курсе таких вещей. Думаю, следует высказать это президенту в лицо, и немедленно. Ну что? Кто согласен?
–Интересно,—сказал Моршах,—не имеется ли в умственном здоровье нашего президента некоторой, скажем так, нестабильности? Я слышал, его мать находится в доме для…
–Ах, это всего лишь сплетни,—сказала профессор Зайдель.
–Тем не менее, думаю, было бы разумнее,—сказал Моршах,—теперь, когда мы высказали друг другу свои опасения, не идти с ним на конфликт немедленно, а потратить несколько дней, выясняя, кто что сможет, и собраться вновь, когда все мы будем знать несколько больше.
–Осторожно,—сказала профессор Зайдель. –Аккуратно. Осмотрительно.
Они договорились поужинать на следующей неделе в банке Моршаха, придя независимо друг от друга и как бы случайно.
* * *
На пароме Лира выкупила отдельную каюту. Ионидес сказал, что ему лучше спать на палубе и быть настороже, хотя никаких признаков мужчин, шедших за ними от почтамта, либо какой-то иной угрозы, не было. Путь до Красноводска занимал сорок восемь часов, так что у Лиры было достаточно времени, чтобы умыться и переодеться, прежде чем она села за столик под иллюминатором и развернула полученный от Мустафы-Бея пакет.
В первую очередь она обнаружила там карточку, где было написано:
В большой спешке. Если вы это получили, я либо в тюрьме, либо мертва. Используйте карандаш. Гленис Годвин, Оукли-стрит.
Аста тоже это прочла, пока Лира разворачивала бумагу, в которую было завёрнуто ещё что-то. Это оказался плоский кусок чёрного с зелёным оттенком камня размером чуть больше её ладони. Одна его сторона была гладкой, но не блестящей, другая—более шероховатой.
–Я такой видела,—сказала Аста. –У Малкольма был похожий. Ему его передали, но для чего, я не знаю. Когда к нему пришёл мистер Ионидес, я видела, как Малкольм его от него спрятал. Он как раз начал с ним разбираться, но я дремала и пропустила.
Она вновь посмотрела на записку.
–Используйте карандаш,—прочла она вслух. –У тебя есть карандаш?
–Был где-то в рюкзаке…
Пошарив, она его нашла. Правда, он был тупой, но след на гладкой стороне камня оставлял. Она провела линию и стала её рассматривать.
–И что теперь?
–Она бы не стала тебе его посылать, если бы на нём можно было только писать,—заметила Аста. –Для этого есть бумага. Видимо, он…
–Смотри! Она исчезает…
Линия прямо у них на глазах словно бы впиталась в поверхность камня.
Лира написала на камне своё имя: Лира Сильвертонг. Кончик карандаша мягко скользил по гладкой поверхности.
–Что ты начала говорить?—спросила она Асту.
–Только то, что у него, видимо, какое-то другое предназначение. Смотри, опять исчезает.
Надпись медленно побледнела и исчезла. Затем случилось нечто иное: сама собою возникла точка и стала перемещаться, оставляя след, словно на камне кто-то писал. Это были буквы, которые сложились в слова:
Лира? Это ты?
Лира даже выронила карандаш, настолько была поражена.
