муравья, сказала:
–Тебе было неловко быть с ним, а теперь неловко быть против него?
–Да, было. И есть. Но история со взрывом—этого я не понимаю, и хочу разобраться, что произошло. Как и все прочие вчера.
–Пойди и поговори с генералом.
–Я боялся, что ты это скажешь.
Деймон-землеройка мигом взобралась по его штанине и строго посмотрела на него снизу вверх, с колена.
–Нет, ты надеялся, что я это скажу,—произнесла она резко. –Допивай свой чай—всё равно он уже остыл—и сейчас же иди к нему.
Вот так, наверное, и выглядит, в каких-то своих проявлениях, жизнь в браке, подумал он в сотый раз, моя и вытирая чашку. Безбрачие не было обязательным требованием Магистериума, но при подготовке к рукоположению ему ясно дали понять, что брак—скорее помеха, чем достоинство. Даже скромный приходской священник будет служить Властителю куда ревностнее без сложностей и отвлекающих моментов, связанных с женой и детьми. Но всё же такая жизнь против естества, тайно думал он в глубине души: строгая привязанность между ним и его деймоном важнее всего; но добрая женщина, тёплая, нежная, понимающая, с мягким телом…
Но хватит об этом. Он должен встретиться с генералом. Так сказала Сильви.
* * *
–Я по военному вопросу,—сказал он служанке, вышедшей на звонок в дверь.
Она вечно забывала, как его звать. Он не служил в армии, а к таким она питала презрение.
–Генерал занят.
Она говорила это всегда, когда он приходил.
–Я знаю. Много времени я не отниму.
Она нехотя отошла в сторону. Её деймон, ласка, хмуро глядел из кармана её фартука.
Он вытер ноги и последовал за ней по неосвещённому коридору к двери кабинета.
–Впустите его,—крикнул генерал, прежде чем она успела постучать.
Служанка открыла дверь и впустила Парментье, следя за ним, как за бродягой.
–Видел, как вы подходили к дому,—сказал старик, вставая, чтобы пожать руку. –Как ваши дела, святой отец?
Он был одет, словно на выход: плотный твидовый костюм, начищенные кожаные туфли на шнурках, туго застёгнутый воротник и полковой галстук. Парментье любил этого отставного вояку: генерал Равиньяк уважал долг, людей и традиции. Его крупный деймон-спаниель, хрипло дышащая в отдельном кресле, открыла один глаз и дважды стукнула хвостом по подушке, прежде чем снова его закрыть.
–Как движется работа над вашими мемуарами, генерал?
Генерал неопределённо махнул рукой в сторону скопившихся на его столе бумаг и, подойдя к Парментье, сел рядом у камина.
–Слишком много всего. Слишком много воспоминаний.
–Значит, вам повезло. У некоторых их с каждым днём всё меньше.
–Никак не могу выделить главное, понимаете. Есть вещи, которые мне довелось сделать, а есть то, что оставило наибольшее впечатление… Что я должен туда включить, а что нужно отбросить… Не уверен. Знаете, какое моё самое яркое воспоминание?
–Расскажите.
–Девушка, которую я не смог поцеловать. Даже не сказал ей ни слова. Онемел, понимаете. Самая красивая, что я видел за всю свою жизнь, с тех самых пор… Мне было тогда, ох, восемнадцать. На балу в каком-то большом доме. Просто не хватило смелости.
–Да, сожаление… Кто-то сказал, что больше всего мы сожалеем о вещах, которых не сделали.
–Ну, я никогда этого не узнаю, разве что в загробной жизни. Возможно, там нас будут больше наказывать за то, чего мы не сделали, чем за то, что сделали. Есть ли на этот счёт богословское мнение, святой отец?
–Почти наверняка, но в чём оно состоит, я не знаю. Генерал, мне интересно, встречали ли вы когда-нибудь офицера гвардии, которого недавно видели в Ле-Диаблере? Кажется, его фамилия Шрайбер или, возможно, Шнайдер.
Глаза старика расширились.
–Уж не о том ли вы беспечном глупце, что убил лесника?
–Я не знал, что там кто-то погиб. Там был взрыв?
Генерал наклонился вперёд, приблизив лицо к нему.
–Да, взрыв. Откуда вам это известно?
Парментье предвидел этот вопрос.
–Я вхожу в новый Совет, как вы знаете. Высший совет при Президенте Магистериума. Этот вопрос обсуждался в подкомитете. Я подумал, что мне следует выяснить, что за этим стоит.
–А своего шефа вы не могли спросить?
–Месье Деламара? Мне очень не хочется отнимать его время. Так что случилось с тем лесником?
–Беднягу разнесло в клочья. Вскоре после этого местный житель видел спускающегося с горы человека в берёте Альпийского батальона.
–И это было в Ле-Диаблере?
–Где-то в лесу над этой деревней, на крутом склоне.
–Это кто-то расследовал?
–Нет. Издан так называемый приказ NMT. «Не прикасайся ко мне»; ну, вы знаете.
–NMT… Noli me tangere*. Ну и ну! Никогда о таком не слышал.
(*Noli me tangere (лат.): Не прикасайся ко мне!—фраза из латинского текста Нового Завета; первые слова, сказанные воскресшим Иисусом Христом узнавшей его Марии Магдалине.)
–Да и никто слышал. Почти. Это распоряжение, отдаваемое журналистам: ничего об этом не публиковать. Никто не должен об этом писать и даже говорить. Я про тот случай не знал, и никто из широкой публики тоже, но деревенский полицейский в Ле-Диаблере—мой старый товарищ; он мне рассказывает, что происходит.
–Да, странно… Может, тот военный испытывал какой-то новый тип мины?
–Именно это я и предполагаю.
–А о месте, где она взорвалась, что-то известно?
Генерал нахмурился. Парментье не хотел утомлять старика, у которого был озабоченно-рассеянный вид.
–Всё это очень тревожно,—мягко сказал священник.
–Хочу вам кое-что рассказать. Год или два назад ко мне приходил один человек—англичанин, Биминг, кажется, или Бимиш, какой-то учёный. Он приехал сюда, потому что слышал, что я вырос недалёко от Ле-Диаблере, а он искал там некое место—какое-то геологическое образование, что ли. Или атмосферное? Я не совсем понял, чего он хочет, так что ничем не смог помочь. Но знаете, в детстве я постоянно слышал одну и ту же историю—про дверь в страну фей на горе, в лесу. Я сказал ему об этом. Всё это, конечно чепуха, старушечьи сказки—сам я её так и не нашёл. И никого, кто бы нашёл, тоже не встречал.
–Вы искали её, будучи ребёнком?
–Ну, пару раз принимался. Так и не нашёл. Однако же тёмными ночами было кое-что слышно. Пение и звон колокольчиков. Не из деревни. Ничего общего с церковью, или трактиром, и вообще любыми знакомыми нам обычными звуками. Бесконечно далёкие и… Простите…
Он развернул безупречно выглаженный платок и вытер глаза. Этот старый солдат плакал. Парментье ничего не сказал и стал ждать, пока генерал откашляется и спрячет платок.
–Чёртов старый дурак,—пробормотал он. –Простите, святой отец. Застало меня врасплох… То пение было
