неземной красоты. Тогда я не мог об этом сказать; другие мальчишки бы засмеяли. Я слышал его лишь дважды, и страстно желал услышать вновь. Как с той девушкой на балу. То же самое чувство. Словно бы всё самое прекрасное—в другом мире, и туда есть дверь, и если бы только я смог её найти…
Парментье представил мысленно своего друга, этого страдающего артритом старого вояку, героя осады Монтеррея, в походной палатке накануне битвы, посреди спящей армии: кто-то из его солдат, несомненно, молится; другие, несомненно, пьяны; а этот молодой офицер не спит, тоскуя по девушке, чья красота заставила его онеметь, и пению и звону колокольчиков из иного мира, разбившими ему сердце.
Генерал ещё раз откашлялся и хрипло сказал:
–Простите, дружище. Не слишком много от меня толку сегодня.
Парментье помолчал ещё с минуту и продолжил:
–Вы упомянули военного в форменном берёте. Альпийского батальона, вы сказали?
–Раньше существовал полк—«Альпийские егеря». У них был свой цвет берета, не спутаешь. Чёрный. На этом парне явно был он. И ещё значок—свидетель мне его описал, но мне такой незнаком. Маленькая римская лампа с пламенем на конце. Может, инженеры или что-то вроде. Сейчас всю армию переиначили; я и половины не понимаю.
–Что ж, ясно. А об этом погибшем леснике что-то известно?
–Нет. Взрыв—и нет человека. Ни тела, ни вообще ничего. Он признан мёртвым.
–Может, он нашёл дверь в страну пения и колокольчиков…
Генерал хмыкнул.
–Так значит, полиция не проводила расследования?—продолжил Парментье.
–NMT.
–Ах да, ясно. А кто издаёт приказы NMT, не знаете?
–Раньше это делала организация под названием La Maison Juste. Но теперь…—Генерал надул щеки и многозначительно пожал плечами. –Будьте поосторожнее. Публике не положено знать о таких вещах.
La Maison Juste, подумал священник. Деламар…
Он резко встал и пожал старику руку.
–Простите, мой друг, что не провожу вас до выхода,—сказал генерал.—Всегда рад с вами поговорить. Приходите ещё.
