class="p1">– Не знал. Сегодняшним утром – и то не знал.
– А как же сны пророческие?
– Сны… – Змеелов выдохнул свирепо и зло и перевернулся на спину. Небо над ними успело рассыпать по тёмному плащу пригоршню звёзд, и они сияли, такие яркие в безлунной темноте, такие нежные, дрожащие и доверчивые, что ком подступал к горлу. – Колдовские сны вечно лишь о беде упреждают. Такое… не привиделось бы и в мечте.
Ирга положила голову ему на грудь, пока ещё покрытую коркой ожогов.
– Тебе бы враки сказывать. Складно получается.
– Складно, – повторил колдун отчего-то мрачно. – На диво складно.
Он резко сил, Ирга едва успела отстраниться. Потянулся за разбросанной одеждой. И с нею вместе подтянул к себе бутыль. Видно, прихватил с поминок.
– Дай, – тут же потребовала рыжуха.
Змеелов замер.
– Не слышишь, что ли? Дай попить. Что там у тебя?
Он стиснул высокое горлышко пальцами. Со всей мочи, до побелевших костяшек.
– Ты… такое пить не будешь. Крепко.
– Ну давай, скажи мне ещё, что пить, что есть и под каким платком волосы прятать! – закатила глаза ершистая девка. – Мы с тобой покамест не женихались, чтобы ты мне указывал.
Змеелов вдруг откинул бутыль в сторону. Та упала на бок, выплеснулась на землю багряная сладкая брага. А колдун опрокинул Иргу на спину, сжал её запястья и прижал к земле, сам навис сверху, почти касаясь губ.
– А если бы женихались. Если бы? Ты б меня слушалась?
Ирга хотела соврать, но колдун умён, всё одно поймёт. Да и себе самой не соврёшь. Она сощурилась и ответила:
– Вот ещё!
Он отпустил. Сел, уперев локти в колени. Почему-то вдруг ссутулился и словно даже побледнел. Потом подал бутыль.
– Пей.
Брага сладко пахла ягодами и травами. После того, что случилось меж ними, во рту у Ирги был сухо, и она сделала глоток прежде, чем вспомнила слова брата: колдун не пьёт браги. Для чего же тогда принёс с собою бутыль, терпко пахнущую травами?
Ирга медленно отняла горлышко от губ и спросила не своим голосом:
– Что там?
Змеелов не обернулся.
– То, чего лучше б у меня не было, – ответил он. – Ты ведь весь сундук облазала, все зелья перебрала. Отчего ж не догадалась подменить это? Выкинула бы – я б и не спросил. Обманулся бы. Позволил…
В горле стало сухо-сухо, как становилось всегда, когда колдовка волновалась. Она облизала губы. Затем ещё раз и ещё, но те иссохли настолько, что начали трескаться. Она хотела поднять руку – пощупать – и не сумела. Локти намертво прилипли к телу – не шелохнуться. Тёмная ночь посветлела. Сколько себя помнила, Ирга славно видела во тьме, но на сей раз было вовсе чудно. Ночь стала цветной – плавой, бусой, зёкрой… И громкой! Какой громкой стала ночь! Плеск рыбьих хвостов и смех утопниц, шорох нечистиков в траве и тяжёлое размеренное дыхание Змеелова, далёкий крик выпи и треск крачки. Сердце. Её – колотящееся от ужаса. И его – неслышное. У Змеелова нет сердца, Безлюдью отдал. А она, глупая, всё надеялась его отыскать!
Ноги отнялись, но почти сразу стали гибкими и подвижными, кожу стянуло чешуёй, а по растрескавшимся губам скользнул раздвоенный язык. И тогда Змеелов наконец повернулся.
– Ты хорошо провела меня. Складно. Я искал, как дурак, гадину по всему острову, ждал, когда она выползет из болота. Но она никогда не выползала из болота, она спускалась в него. Всё это время ты была подле меня.
– Что ты такое говоришь?
Ирга подалась к нему, но Змеелов на своём веку поймал множество змей, перехватил и эту. Он кинулся, локтем придавил ей горло. Ирга хотела оттолкнуть, но руки не слушались и всё липли к телу, словно пытаясь прирасти. Зато хвост, длиннющий змеиный хвост, обернулся вокруг ноги колдуна.
– Пусти…
– Смешно тебе было, да? Смешно?!
Она извивалась под ним, как до того извивалась от наслаждения. Но нынче крепкие объятия сулили не распутную радость, а смерть.
– Скольких ты убила? Только тех, о ком я знаю, или были ещё?
Она хотела ответить. Закричать, заплакать, но вместо слов изо рта раздалось шипение.
«Может и ближе, чем сама думаешь», – сказала волхвица-отшельница про гадину. Да кто ж знал, что так близко надобно искать!
Вот о чём стоило расспрашивать волхву. Та сохраняла человечье обличье наполовину, Ирга же собственный рассудок сохранить не могла. Животный ужас захлестнул её и придушил сильнее колдуна.
А он нависал над нею, свирепый, грозный и невыносимо, страшно одинокий. И тоже задыхался от тоски.
– Проклятый гадючий остров! Лучше бы я сдох прежде, чем попал сюда!
С этими словами колдун прижался к её растрескавшимся губам, а Ирга ощутила, каково же колдовство Змеелова на вкус.
Горькое. Кислое. Тухлое. Колдовство Змеелова несло смерть, и на вкус оно было смертью. Сила покинула изменившиеся руки и ноги Ирги. До последнего она смотрела на колдуна, взглядом силилась докричаться. Тяжко, наверное, было кузнецу, лишённому всякой возможности двигаться, запертому в собственном теле. Тяжко. Но не так больно. Его-то обездвижил в драке наглый чужак, а Иргу…
Глава 19. Кручина
– Любимый! Любый! Любый мой!
Звали из темноты, но звали не её, и Ирга не стала откликаться.
– Где ты, любый? Почто покинул меня? Где ты, не прячься! Не сбежишь!
Голос звучал знакомо и страшно разом. Неправильно звучал, не так, как должно. Нет, не разобрать! А после и вовсе затих.
Зато стал различим другой.
– Как день сменяется ночью, как в воду стекает суша, как вместо лета приходит осень, так и я иду в Безлюдье, не оглядываясь.
Мох под её гибким телом поднимался и опускался – дышал. Погост всегда дышит. А колдун ходил вокруг, чертя в изумрудном покрывале тайные знаки, и там, где он проходил, в воздух поднимались зелёные искры.
– Не оглядываясь, не боясь, не закрывая очей. Иду в своём праве, иду, зная дорогу. Иду туда и… там и остаюсь.
– Что… Что ты делаешь?
Голос показался чужим, но всё же голос, а не шипение. И локти больше не липли к рёбрам. Только хвост, длинный, змеиный, так и остался на месте, а кожу на щеках стянуло чешуёй. Но что толку от голоса и рук, когда пошевелить ими всё одно нельзя под колдуновым заклятием? Лишь говорить и оставалось. Умолять? Или сыпать проклятиями?
– Это не я! Это не могу быть я! Я не змеевица! – крикнула змеевица. Кого убедить силилась? Колдуна? Или себя саму?
