class="p1">Змеелов остановился. Ощупал колючим взглядом её хвост, кончики пальцев, увенчанные когтями, чешую… В глаза глядеть избегал.
– Кто же тогда?
Ирга хотела сказать – про Звенигласку, про платок, засиявший зеленью под волшебным зельем. Про синяки на ногах брата. И прикусила язык: у неё-то, перестарка, никого в целом мире нету. А у Звенигласки есть сын. Братучадо… Соколок… Станет кукушонком, лишившись матери. А ятрова, выходит, и не виновна… Но отчего же тогда светилось пятно на старом платке? Быть может, кто другой хватанул и оставил след? Старый ведь. Поносить его успела и матушка и… сама Ирга. И синяки… Ирга ведь в самом деле удержать Василька чаяла, в ногах лечь готова была, лишь бы вспомнил, что не только жена у него имеется, но и сестра… Что же? Ложилась? Держала?
– Но я не убивала никого! – быстро сказала Ирга. Сказала и тут же пожалела.
– Никого?
– Не… Нет, я соврала. Я убила тех четверых в бане. Потому что они заслуживали смерти!
– Купцов было пятеро. И шестой – тот, первый, которого я нашёл на этих самых мостках. Скажешь, не ты?
– Не я.
– Если и так… Четверых разве недостаточно? Такие, как ты, не останавливаются. Будет пятый. Будет и шестой.
– Не будет!
– Ты врала мне раньше, врёшь и теперь.
– Врала… Но не… Любый мой! Послушай!
Змеелов пополам согнулся от беззвучного смеха.
– Любый?! Вот ты как заговорила?
Ирга и в самом деле прикусила раздвоенный язык. «Любый»! Любый не предал бы, едва косу ей расплетя.
– Я тебе поверила. Никому прежде не доверяла, а тебе…
– Зря, – прервал её колдун. – И ты мне. И я – тебе. Лучше б так и остались чужаками.
– Лучше б, – согласилась Ирга.
По её щекам потекли крупные холодные слёзы. Колдун сцепил зубы и отвернулся.
– Седой дурак, – пробормотал он. – Потому ведь ты со мной осталась. Потому ходила след в след, прикидывалась. Чтобы знать, на кого я подумаю. Чтобы заставить меня думать на кого угодно, но не на тебя. Складно… – Он с горечью вспомнил Иргины слова: – Тебе бы враки сказывать.
– Но я не знала! Во снах змей видела… Но не знала! – В глубине болота, под одеялом изо мха скользнуло нечто быстрое, сильное. Живое. Безлюдье ведь показалось колдовке самую малость. Что за твари обитают в нём на самом деле – неведомо. Ирга отчаянно закричала: – Пожалуйста, поверь мне! Я не знала! Я не хочу умирать!
Цепочка тяжёлых шагов замкнула круг в третий раз. Мох расступился, из прорех в ночное звёздное небо потёк зелёный свет. Змеелов остался внутри круга и присел на корточки подле змеевицы. Коснулся её щеки сухой ладонью, покрытой коркой ожогов.
– Не тревожься. В тебе течёт безлюдская кровь, кукушонок. От матери или от отца – того не ведаю, но наследство тебе досталось. Ты отправишься туда, где тебе место. Ты не умрёшь, лягушонок. Будешь жить в Безлюдье.
Страшная догадка окатила змеевицу как ледяной водой после бани.
– А ты?
Он помедлил и тихо-тихо ответил:
– А мне не за чем.
– Нет! Нет-нет-нет-нет! Не смей, слышишь?!
Колдун закрыл глаза.
– Слово моё крепко, воля моя силь…
Звук вышел такой, как если бы кто бросил камень в пустой колодец. А через мгновение отяжелевшее тело вывалилось из залитого изумрудным сиянием круга. Там, за его границей, стоял Василёк. Быстро-быстро вздымающий грудь, с лихорадочным блеском в очах и сжимающий дубину, коей только что огрел колдуна по затылку. Ирга ещё разглядела раздвоенный язык, скользнувший по пересохшим губам брата. А потом болото проглотило её и сомкнуло пасть.
***
«Мир большой, но брат сестру, а сестра брата всегда отыщет и всегда выручит!» – говаривала старая Айра. И он отыскал её, да что толку? Поздно!
– Ирга!!!
Наперво, Василёк бросился на землю, ногтями вспарывая мох. Но тот затягивал прорехи, как ряска чёрные пятна воды – не подобраться. Бил обломком тонкого берёзового ствола, коим так ладно приложил колдуна – попусту.
Ох и давно мучал Василька этот кошмар! Так давно, что, кажется, кошмар он помнил дольше, чем себя самого. В нём Василёк спешил по проваливающимся, выворачивающимся из-под ног мосткам. Спешил, спешил, сам не зная, за чем гонится, но всякий раз опаздывал. А потом в этих снах он упирался коленями в пушистый дышащий ковёр изо мха и рвал его, ненавистный, на части, но всё не мог сладить. На сей раз кошмар поднял его среди ночи и привёл на погост – так силён был. Но Василёк снова не успел.
– Где ты?! Где?! Отзовись, прошу!
Ещё в детстве он решил, что во снах ищет мать. Что её зовёт и всё никак не может дозваться. Кто бы знал, что сон пророческий и что въяве всё куда страшнее. Не мать Вас терял, давно покинувшую его и позабытую, а сестру. Ту, что всех ближе в целом мире, ту, что с ним вместе плакала по маме, что пела колыбельные и перебирала рыжие вихры, когда он просыпался в поту.
Чёрная мутная руда болота мешалась с ошмётками зелени. Густая, тягучая, она пачкала руки до локтей, щёки и лоб, запекалась, что кровь из воспалённой открытой раны, мешалась со слезами. С головой нырнуть в проклятую топь! Сгинуть вослед за сестрой! Но тут захрипел, приходя в себя, Змеелов.
– Её нет здесь, – сказал он. – Она в Безлюдье.
Василёк обмер на мгновение… и переметнулся к нему. Схватил за грудки, до рези в пальцах, до треска рубахи.
– Верни её!
Колдун так и повис на Васильке, то ли не способный, то ли не желающий давать отпор.
– Змеевицам нет места среди людей.
– Она не…
– Что, так близко подобрался и не рассмотрел хвоста? – усмехнулся колдун.
Рассмотрел… То-то и оно, что рассмотрел. Но не всё ли равно, когда родная душа погибает, змеиная она али человечья?
– Верни её! Верни её мне!
– Нет.
– Ты ведь любишь её! Ты на неё смотрел так… так же, как она на тебя! Неужто этого мало, чтобы её спасти?
– Мало.
Змеелов искривил губы. Не улыбка вышла, а судорога, но Васильку и того достало, чтобы взъяриться окончательно. Он швырнул колдуна наземь, как жертвенную куклу, сшитую из тряпья да набитую мясом и творогом. Швырнул и сел верху. А потом бил.
Бил до тех пор, пока кулаки не онемели, а кровь, выступившая на костяшках, не смешалась с кровью колдуна.
– Скинул бы ты меня в болото, – прохрипел Змеелов. Из углов его рта струились чёрные ручейки. – Я бы гнил в топях. Там мне самое место.
Василёк замер.
– Ну! – поторопил его
