полюбила его. И, наверное, была благодарна за кукушат, так и не узнавших отца. И лишь потому, когда нашла, убила его быстро, разворотив когтями грудь.
Ирга потянулась к матери, но, гость в чужой памяти, разве могла она что-то изменить?
– Мама! Матушка! Мама!!!
Отчаянный крик разорвал морок и на мгновение, на единственное крошечное мгновение, Ирге почудилось, что мама услышала её. Услышала и посмотрела – в глаза, прямо и честно. Но искра разума в том взгляде едва тлела.
Воспоминание, горькое и затхлое, как дым, душило её – не выбраться. И собственный разум вдруг показался ловушкой. Не проще ли вырваться из неё и остаться навечно плавать в чёрном мареве, где нет боли и страха, где кутает пушистый туман, где можно нырнуть в спасительное безумие, как… как Блажа. Как матушка. Ведь иногда груз сотворённого становится так тяжёл, что нарядный сарафан уже не в силах скрыть усталые плечи?
Но чья-то ладонь крепко сжала спутанные рыжие пряди и выдернула из чужого воспоминания, как созревшую репу из грядки. Ирга заревела медведицей и уткнулась в грудь, не разбирая, чья она. Она рыдала долго-долго, и только тёмное беспамятство по обеим сторонам мостков то накатывало, соблазняя забыться, то снова отшатывалось, как волны от берега. Когда Ирга подняла заплаканные глаза, старуха волхвица улыбнулась.
– Поплачь, детка, поплачь. Станет легче.
– Зачем ты вытащила меня, старая? Оставила бы там…
Волхва покачала головой.
– Это не твоя память и не твои ошибки. А себя Бойга уже наказала.
– Если не моя, то чья же?
Змеиный хвост задумчиво всколыхнулся. Часть его лежала на мостках, а часть проваливалась в черноту. Так вот куда уходил хвост отшельницы! Наполовину человека, наполовину змеи…
Волхва заставила Иргу отвернуться от диковинного зрелища и принялась чесать ей волосы когтями, острыми, как зубцы железного гребня.
– Бойги. Моя. Наша. Всех нас. Таких, как мы.
– Значит, и моя тоже?
Сухие пальцы размеренно скользили по волосам – до сих пор сырым после купания.
– Нет. Это память тех, кто отринул человеческое. Дадут боги, и ты никогда снова не окажешься здесь. Никогда не будет тебе так больно, чтобы звериное поглотило людское.
– Но мне больно, – всхлипнула Ирга. – Мне так больно…
– Знаю, кукушонок. Я знаю. – Волхва прижала Иргу спиной к груди, разобрала волосы на части. – Но ты сильная. И людской крови в тебе много. Ты не поддашься, правда?
– Неправда! Мама не справилась и я… я тоже не смогу! Я не хочу! Я убила тех торгашей! Змеелов прав: я чудище!
– Чудище, – согласилась волхва. – Но и человек тоже. Потому выбирайся отсюда.
– Отсюда… Из Безлюдья? Змеелов хотел отправить меня туда…
Волхва засмеялась.
– Вот ещё! Безлюдье никого не забирает против воли, а ты разве хотела туда попасть?
– Мне было страшно, – призналась Ирга. – И я хотела к маме.
– А мама всегда отзовётся. Даже будь она змея.
– Отзовётся… – Ирга разинула рот. – Так это… это она убила Костыля! Мне было страшно и одиноко и… я хотела, чтобы она была рядом!
– Она была. – Волхвица вздохнула. – Но змеиного умишка достало лишь на то, чтобы убить того, кто последним тебя обидел.
– Значит, я не найду её здесь.
– Ты не найдёшь здесь человека, каковым её знала. И себя потеряешь, коли задержишься. Так что, будешь выбираться или так и останешься здесь, жалеть себя да мучаться?
Глаза у волхвицы сверкали хитро – старуха уже знала ответ.
– Как?
– А как выплывают из болота?
Позади, справа и слева мостки тонули во мгле, впереди клубился туман. Ирга запрокинула голову.
– Туда?
– Не знаю. Ты мне скажи.
Ирга облизала губы.
– Ответь мне только, раз уж ты всё знаешь…
– Не всё. Я знаю лишь то, что знают змеи на острове.
– Змеи в Гадючьем яре везде, – насупилась Ирга, а старуха насмешливо изломила седые брови. – Ответь, если знаешь. Любовь у них… У Бойги и колдуна… была настоящая?
Волхва помолчала. Быстрый хвост перекатился по мосткам, золотая чешуя сверкнула на ушах. Наконец она сказала:
– А разве есть колдовство, которому любовь подвластна?
– Вечно ты говоришь загадками, – укорила кукушонок.
– Для того в волхвицы и идут – чтобы загадки загадывать да враки сказывать. Учись, я ведь не вечна.
Ирга кивнула. И кинула тело вверх, оттолкнувшись длинным змеиным хвостом.
Глава 20. Беда
Не только у кукушонка выдалась беспокойная ночь. Беда накрыла весь Гадючий яр, да и саму старую жабу, вырастившую его на своей спине.
На лодке, что по глупости провёл по протокам староста, в самом деле приплыло пять человек. И пятый покинул остров прежде, чем яростная колдовка призвала возмездие на головы незваных гостей.
Пятый носил имя Петро. В отряд его взяли последним, потому гоняли почём зря и сваливали на парня тяжёлую работу. К примеру, в одиночку пересечь на лодчонке озеро, добраться до большого берега и показать ожидающим там бойцам дорогу, открытую чужакам добросердечным старостой. А перед рассветом привести их, оружных и готовых к бою, в спящую деревню. А уж пустить стрелы, поджечь соломенные крыши, разворошить сундуки с приданным да намотать на руки косы пригожих девиц – это работа для старших, кто не первый раз с мечом соседа навещает, кто умеет лязгом железа говорить, а не языком молоть и, главное, кто сильнее.
Вышло так, что лёгкий корабль, покамест не нагруженный добычей, обогнал Дневное светило и пристал к берегу прежде, чем продрали глаза самые ранние рыбаки. Когда Ирга, грязная, мокрая и дрожащая от холода, выбралась из трясины на погосте, незваные гости уже постучались в первую избу. Жил в той избе не наделённый большим умом, но крепкий Ладынь с женой и тремя детишками. И, если за себя стоять он бы ещё подумал, то семью в обиду не дал, костьми лёг. А напуганная Палаша с ревущими погодками подняли такой крик, что в стороне не остался весь Гадючий яр. И пошла битва. Жестокая, бесчестная и страшная.
Как налетает на рыбьи туши стая крикливых галд, так налетели и разбойники на одинокую деревеньку. Рубили, не разбирая – муж, жена али дитё малое, зверь али человек. Не собирали бережно добро, чая защититься от голодной смерти, а жгли и ломали. В первой избе никого не оставили. Битва зажила своей жизнью – жизнью могучего зверя, шипящего, орущего, рычащего. Мужики спасали не скот, не монетки, припрятанные в подполе, не снедь. Лишь то, что всего дороже в целом мире – родичей. Но мало кому довелось, выбравшись из горящей избы, скрыться. Голодная сеча настигала
