всех от мала до велика – ловила на железные когти, рвала стальными зубами и выла, выла, выла!
Обычно трусливый Дан оборонял старую бабку с вилами наперевес.
– Ну?! Ходи! Ходи ко мне! Всех положу!
Его теснили к стене сарая, а Лая из-за его спины сыпала проклятиями да швыряла в недругов то поленцем, то камнем – что попадётся. Одному угодила в бровь – руда залила половину бородатого лица, скрытого предрассветной тьмой. Лиходей страшно взвыл и кинулся вперёд, играючи вывернул вилы из Дановой руки. Р-р-раз! И нет парня. Лишь безвольная туша раскинулась под ногами чужака.
– Матушка жаба! Матушка! Услы-ы-ы-ышь! – заголосила старуха.
Упала на колени, принялась баюкать любимого внучка. Никогда боле не попросит Дан оладушков, никогда не скривится, отпробовав киселька, коли тот недостаточно сладок.
А разбойникам что? Отпихнули бабку и ринулись дальше – по засеянным огородам, по пушистым грядкам, по сочной зелени, по искорёженным телам яровчан, не успевших или не пожелавших покидать свои дома. Как быть?! Куда бежать?! И все, от мала до велика, бежали к дому старосты. Кто от страха и не разбирая дороги, кто трезво рассудив, что в большом доме и стены крепче. Авось сдюжат, отобьются всем миром! Со всеми вместе, защищая жену с сыном, бежал и Василёк. Бежал, самую малость медля, чтобы Звенигласка со спелёнутым Соколком не отстала и не оступилась, бежал, тщетно защищая тех, с кем плечо к плечу рос и рыбачил, бежал, размахивая острым крюком на цепи, каким притягивали друг к дружке лодки при надобности. А Петро, самый пугливый в отряде разбойников, мог бы поклясться, что глаза рыжего парня светились страшным изумрудным светом в темноте.
Ирга не застала битву. Она дошла до деревни позже, когда бой уже отхлынул от берега и поутих. Кто-то из душегубов, ослушавшись приказа, ворошил лари, теперь уже ничейные, выворачивал их узорчатое нутро, топтал бисерные пояса и выковыривал, как рыбьи глаза, монетки и камни, показавшиеся драгоценными. Те же, кто явился не наживы ради, а веселья для, вместе с командиром стерегли запертые на засов ворота в дом Первака. Могли, конечно, и так поджечь двор – пустить стрелу с промасленной тряпицей; могли и ворота вышибить, найдись бревно потолще. Но медлили, дожидаясь остальных, хозяйничающих в избах. Яровчане же – скулящие бабы, напуганные дети и мужики… те, кого не положили сразу – дрожали внутри и возносили молитву матушке Жабе. Авось убережёт!
Тот из разбойников, что носил меч богаче прочих и алый плащ с золотой пряжкой, стукнул рукоятью в ворота.
– Эй, староста! Что сидишь? Разве так хороший хозяин гостей встречает?
– Хорошему гостю хороший хозяин рад, – был ответ. Отвечала Шулла. – А тех, кто оружным явился, старая жаба сама со спины стряхнёт!
– Да, староста, – разочарованно протянул разбойник. Он носил имя Пан. – Передали мне, что в твоём доме баба верховодит, да не хотел я верить.
Петро зашептал что-то на ухо командиру, тот деловито кивнул.
– Вот что. Сроку вам до рассвета. Либо ворота откроете да встретите нас достойно, либо, уж не обессудь, гости сами войдут да возьмут, что пожелают. – И добавил вполголоса, чтобы только свои слышали: – Хотя что так, что эдак, головы не сносишь.
Разбойники захохотали, а в ответ на их смех из-за ворот донёсся плач Соколка.
Вот что увидала Ирга.
Но увидала всё это колдовка странно: не своими, а глазами десятков гибких и быстрых существ, замерших в траве, спрятавшихся в сырых тенях – змеиными глазами. А гадюк в Гадючьем яре жило немало… Лишь благодаря им, тихим и внимательным, пересекла она деревню, ни разу не попавшись чужакам, и добралась до старостиного двора. Подкралась с той стороны, где стоял глухой тын, подпёртый трясиной. Здесь, дабы добыча не утекла, тоже устроились двое – мужики рослые, крепкие, но скучающие. Командира они побаивались и приказам его следовали, но всего больше жалели, что не делят добро с товарищами вместе, а мокнут здесь, лишённые развлечений. Что же, колдовка не так давно четверых положила. Уж с двумя как-нибудь справится.
Она вышла из темноты, не таясь. Улыбнулась одному, после другому.
– Добры молодцы! Пожалейте девку неразумную! – взмолилась она, потянув с плеча рукав. – Не хочу гибнуть с остальными вместе! Отпустите меня, что хотите в уплату требуйте!
Мужикам бы поднять шум да отвести рыжуху к Пану. Но командир был строг, а друзья повеселились куда как лучше, чем братья Нару и Лынок. Разве можно себя не побаловать?
Лынок, высокий, гладко выбритый, мог бы показаться Ирге красивым, не встреть она его в такой час. Брат его был приземистее и грубее, словно из теста слепленный, но смотрел так же – влажно и голодно.
– А ты, девка, никак заплутала? Твои все, вон, у старостиной жены под юбкой прячутся. – прыснул Лынок. – Не успела?
– Да она нас увидала и решила задержаться! – подхватил Нару.
– Вольно вам шутить, добры молодцы, – попеняла Ирга. – Не хочу я умирать со всеми вместе… Не губите, молю! Отпустите меня по болоту прочь, а уж я вас отблагодарю!
Рубаха скользнула вниз, обнажая грудь, у мужиков ум за разум зашёл – все мысли перепутались да закипели вместе с кровью.
– Пан услышит – головы нам снимет! – прошипел Нару.
– А мы тихохонько! – ответил Лынок, скидывая телогрею и стеля её на мокрую землю. – Мы же тихохонько, верно, девка?
Ирга потупилась. Тут бы смущённо зарумяниться, но от злости рыжуха вечно бледнела… Она ответила:
– Как прикажите, добры молодцы… Только не губите…
Лынок приглашающе похлопал по телогрее, и Ирга подошла, опустилась меж мужчинами. Грудь её, мягкая, высокая, белела во мраке. Хоть и боялся больше брата, а первым полез целоваться Нару. Грубо и больно смял девкино бедро, поспешил задрать юбку. Ирга распахнула рот, позволяя целовать себя глубже…
Не зря волхва гнала колдовку из тёмного беспамятства, где в единое целое соединились разумы всех змей на острове. Страшным было то место, пропитанным животным неистовством. Но всё ж, побывав в нём, Ирга унесла с собою знания, каковые старуха стремилась от неё скрыть. Колдовка подозвала звериное нутро, как осторожного кота, впустила в свою голову… и ощутила, как человечьи зубы сменяются пропитанными ядом змеиными.
– Ай! Кусается, курва! – пожаловался Нару.
– Это я случайно! – оправдалась девка и сама кинулась целовать второго брата.
Ох и быстр яд змеевицы! Прежде, чем Лынок завершил поцелуй, Нару свалился. Ни единого звука не издал, а на губах, измазанных ядовитой белёсой пеной, навсегда застыла улыбка. Лынок рванулся… Но яд, бегущий по жилам, не остановить. Он лёг рядом с братом. Так и
