Башен. Разрушение того, что существовало множество лет. Я не знаю, кто конкретно за этим стоит, однако слишком много случайностей происходит одновременно. И это смущает не только меня, но и лучших мыслителей, которых я знаю от Пустыни до Серых гор. Просто будь осторожен и не верь никому. Кто-то расшатывает систему. Расшатывает весь этот мир. Я доберусь до истины, но пока могу сказать только это.
В глазах князя Ларса промелькнула тень сомнения, но он не стал насмехаться, а вместо этого поднял кубок и проговорил:
– Буду иметь в виду, пустынник. Береги себя, и, может быть, наши дороги еще пересекутся.
***
На следующее утро немногочисленный караван Амаля оседлал хайманов и выдвинулся в сторону городских ворот. При всем внешнем благополучии перехода власти в Патере ощущалось гнетущее беспокойство. Большинство ставень были накрепко заперты, а немногочисленные жители, рискнувшие выйти из домов, неуверенно оглядывались по сторонам, словно не до конца понимая, что происходит. В каждом взгляде авал читал страх, за которым скрывалось волнение о собственном будущем. Княжеские воины были совсем не такими, как знакомые им гуддарские мастеровые и лавочники, много веков мирно прожившие на этой земле. От них исходила опасность, а высоко поднятые головы говорили, что подчиняться эти люди не станут никому.
Кое-где Амаль замечал вывешенные на дверях круглые щиты – так князь Сигурд предложил на первое время обозначить пустующие постройки, в которых могла разместиться гуддарская армия. Атмосфера здесь была совсем другой. Воины громко смеялись и травили байки, а в их движениях сквозила та небрежная уверенность, с которой хозяин обживает новый дом.
На одной из улочек альмауты услышали возбужденные крики. Несколько гуддаров, в одном из которых Амаль тут же признал князя Ульва, окружили либерскую женщину с заплаканными глазами. На щитах воинов скалили морды злобные варги. Неподалеку от них, не шевелясь, лежал перепачканный в грязи аколит.
– Что здесь происходит? – громко спросил Амаль, натягивая поводья.
Ульв обернулся и встретился с ним глазами. На его лице появилась самодовольная улыбка.
– Не твоего ума дела. Езжай своей дорогой. Это касается только гуддаров и либеров.
– И все же. Помнится, князь Ларс дал ясно понять, что насилию в Патере не место.
– Князя Ларса здесь нет, – ответил Ульв, опуская ладонь на рукоять топора. – А либеры слишком много нам задолжали. Хочешь поспорить с этим?
Амаль спрыгнул с хаймана. За ним последовали Башир и еще несколько альмаутов.
– Хочу, – проговорил авал, – поскольку кажется мне, что я лучше тебя помню положения Гуддарской Правды. Оставьте их в покое или ведите на тинг.
Ульв хмыкнул и выхватил топор. Прозвенел удар. Столкнувшись с Перчаткой, оружие отлетело в сторону и громко упало на мостовую. В глазах князя застыло удивление.
– Остановитесь! – Из соседнего дома показался еще один кригар. Его седые волосы клочьями лежали на шкуре бьёрна, накинутой на плечи. – Что происходит?
– Нападение на князя, вот что, – сплюнул Ульв.
– Неужто? – ничуть не смутившись, ответил кригар. – Стало быть, глаза мои меня подводят?
Вслед за седым кригаром из дома показалось еще несколько воинов. Ульв обвел их взбешенным взглядом, но сделал шаг назад. Его люди неуверенно застыли у него за спиной.
– Княже поручил мне блюсти здесь порядок, и я уж непременно поведаю ему о случившемся, – громко сказал седой кригар. В его руке сверкнул топор. – Хочешь ли ты устроить драку еще и с нами?
Ульв снова сплюнул.
– Когда-нибудь ты поплатишься за это, Стейн, – прошипел он.
Седой кригар усмехнулся, закидывая топор на плечо:
– Не ранее, чем ты поплатишься за свои злодеяния. Не думай, что я запамятовал, как ты получил власть над Варгстадом. Все это помнят. А сын Герхарда рано или поздно вздернет тебя на дереве. Уж не сомневайся. Смышленый он паренек.
– Сын Герхарда? – Глаза Ульва округлились. – Он здесь?
– Струхнул? А, Ульв? – Довольный Стейн перебросил топор из руки в руку. – Волчонок растет и уже первой крови отведал. Год-другой и он разберется, что к чему. Быть может, тогда Варгстад опять начнут уважать. Только тебя в нем боле не будет.
– Да как ты смеешь?! – выкрикнул Ульв, руки которого начали заметно трястись.
– И что ж ты мне сделаешь? Я Ларссон. И только мой княже может требовать с меня ответ.
– Старый болван! Рано или поздно я вырву твое сердце и скормлю его варгам! – Ульв развернулся, махнул своим людям и быстро зашагал прочь.
Испуганная либерская женщина бросилась к аколиту. Она начала трясти его, но тот не шевелился. Махир опустился рядом, прикоснулся к шее, покачал головой и тихо сказал:
– Он мертв.
Где-то на крыше здания тревожно каркнул одинокий ворон.
***
Караван остановился на ночь в либерской деревне. Испуганные жители шарахались от них как от огня, но целлит разрешил переночевать в его доме. Весь день они ехали в тревожном ожидании какой-то беды и были рады возможности на ночь укрыться под крышей.
Сдача Патеры в любой момент могла обернуться новой трагедией, но они не имели возможности никому помочь. Амаль чувствовал, словно в этом была его вина. Ведь именно он принес гуддарам предложение союза. Союза, ценой которого могли стать жизни простых либеров. Думали ли так доминусы? Наверняка. Уж во всяком случае, доминус Тит – точно. Но выбирая между меньшим злом и большим, он пошел на этот шаг. Да ведь альмауты и сами готовы были жертвовать горожанами, когда требовали передать им Факс. Их привычной жизнью, уютом натопленных домов и знакомым скрипом половиц под ногами, детским смехом на улицах и запахом свежей выпечки из пекарен. Большая политика делала обычных людей разменной монетой, и не было даже понятно, принесет ли этот обмен счастье хоть одной из сторон. Вопрос выживания стоял выше морали, во всяком случае той морали, к которой привыкло большинство из них. Амаль вспомнил, что где-то встречал эту мысль, и звучала она примерно так: «Когда приходится выбирать между жизнью и честью, мудрый сперва выбирает жизнь – ведь честь можно вернуть, а жизнь – нет». Разделял ли он это мнение? В итоге похоже, что да. Но легче от этого не становилось.
Приютивший их целлит при всем его гостеприимстве выглядел настороженным. Когда альмауты попытались его расспросить, он рассказал, что в деревню был назначен недавно и занял место убитого гуддарами предшественника.
– И сюда добралась война… – горько проговорил
