Мертвые земли Эдеса - Софья Шиманская

В следующие секунды Луций уже тряхнул головой, убирая с лица упавшие пряди, и равнодушно посмотрел на собравшихся.

– Ревность, значит? Красиво. Насколько мне известно, у госпожи Талии множество поклонников. Этому даже не нужны свидетели – об этом говорит весь город. Сотни надписей на домах – от возвышенных до непристойных.

– Однако только ты вступил в сговор с талорцем, чтобы похитить ее, – подал голос Публий.

Он впервые за все время взглянул на Луция. С таким презрением, словно верил в то, о чем говорил.

– Сговор?

Не знал бы Марк, что это на самом деле так, – пожалуй, поверил бы звенящему возмущению в голосе Луция. Марка восхищала эта способность. Он видел это сотни раз. Луций умел лгать так искренне, что однажды Центо едва сам не поверил в то, что они не упились до беспамятства в трактире, а практиковали печати в старом храме, где связь с божествами особенно сильна. Потом, когда они остались втроем, Луций картинно кланялся. Праймус смеялся и просил взять его в ученики. А Марк говорил, что рано или поздно это плохо кончится. И что в итоге?

Марк был прав. Праймус был мертв.

– Это нападение прогремело на весь город, – Публий сверлил Луция холодным взглядом, – госпожа спаслась лишь благодаря тому, что Праймус Арвина оставил с ней свою охрану. Тарекс Вастус, – претор не глядя махнул в сторону свидетелей, – видел талорца, которого ранее ты выдавал за своего раба. Зачем бы еще талорцу нападать именно на дочь хозяйки Дома Развлечений, как не по твоей указке? Как еще объяснить то, что она осталась невредима, как не тем, что она была нужна тебе живой? Твоя причастность в глазах суда очевидна.

Марк сжал челюсти так, что заломило виски. Талия интересовала Луция не больше путевого столба. Не из ненависти к Праймусу Луций отметелил несчастного Глоция. Мысли об этом пробуждали в Марке жгучую ярость. Он не верил, что Луций совершил государственную измену. Гаденыш обожал игры. А измена – это не игра. Чтобы изменить Республике, нужно во что-то отчаянно верить. А Луций ничего не ценил, ни во что не верил. Ему все доставалось легко. Беспечный, как бабочка-однодневка. Подлетит, пощекочет. Удержать его – все равно что ловить ветер в поле. Всегда таким был. Был ведь?

Марк погладил пальцем навершие гладиуса. До Луция – семь шагов, до Публия – пять.

Луций улыбнулся.

– Я могу объяснить суду, зачем некто, – Луций выделил это слово насмешливой интонацией, – пытался выкрасть Младшую живой. С удовольствием сделаю это. Если не здесь, то на публичном процессе.

– Публичного процесса не будет. – Голос Гая Корвина, будничный и ворчливый, эхом прокатился по залу. Он оттолкнулся от колонны и вышел вперед, отряхивая тунику от приставшей ореховой шелухи. – Тебя будут судить по закону… – Он обернулся к Публию, ожидая подсказки, но отмахнулся и продолжил: – По какому-то закону, принятому специально по случаю государственной измены, совершенной твоим папашей. Все дела, потенциально связанные с изменой Республике, рассматриваются под Печатью Тишины. Чтобы не смущать народные массы. Здесь ты никого не впечатлишь. Заканчивайте, магистрат. Этот балаган порядком затянулся, – он лениво махнул в сторону выхода, – можешь увести его, Центо. Подготовь вина, я приду позже.

Луций наконец взглянул на Марка. Грудь его придавило тяжелой ледяной глыбой. За все время их дружбы был ли Луций хоть раз настолько искренен с ним, как сейчас, в этой безграничной, сокрушительной ненависти?

Марк отвел взгляд.

* * *

Луций упер ладони в столешницу и закрыл глаза. Он медленно дышал, пока не отступила тошнота и не утихла дрожь в пальцах. Только потом он рискнул выпрямиться. Просторные покои, в которые поселил его Марк, казались душными. Узоры на охровых стенах давили, тяжелые взгляды чудовищ находили его повсюду. Равнодушные грифоны и гарпии, львы и сатиры скалились с каждого трипода, вазы, сундука и курильницы. Комната больше походила на сокровищницу, чем на жилое помещение. Ею владели вещи и дурной вкус. Душный запах мирры впитался в каждую подушку, в каждый гобелен и оставлял масляный привкус на языке при каждом вдохе.

Луций удовлетворился уже тем, что ему не пришлось спать с крысами. Последние дни жизни патрициям позволяли проводить в относительном комфорте.

Луций осторожно опустился в мягкое кресло и огладил прохладную гриву бронзового льва на подлокотнике. Он не испытывал страха. На самом деле, он никогда не понимал происходящее настолько… ясно. Каждый тревожный вопрос, мучивший его в прошлом, нашел ответ. Все вдруг стало простым и понятным. Впервые Луций знал, что делает, и главное – зачем. Это чувство тугой лозой вилось вдоль позвоночника и не давало согнуться. Впереди не осталось никакой пугающей неизвестности. Его осудят и казнят. Формально. За убийство друга, которого он даже не успел оплакать. Суд был в курсе его невиновности, но это лишь добавляло ситуации шарма.

А вот его тело боялось. Оно продолжало надеяться. Его страх казался тяжелым хрустальным похмельем. Стоит на миг утратить равновесие, и все его самообладание рассыплется кучкой горестных осколков. И раз Луций мог разбиться от одного неловкого движения, он успокаивал самого себя как ребенка. Гладил по ладоням, ласково сжимал руки. Останься он в одиночестве надолго – пожалуй, дал бы волю панике. Но с минуты на минуту он ждал гостей. Время бравады закончилось. Луцию дали понять, что его ждет. Теперь к нему пришлют парламентера.

Марк Центо не оставил в комнате ни капли вина и запретил рабу, который обслуживал покои узника, его приносить. К еде, которая не лезла в горло, Луцию подали только подслащенную медом теплую воду. То ли Марк мелочно мстил ему, то ли все еще верил в образ блудливого пьянчуги, который Луций старательно поддерживал.

От вина Луций отказался уже давно, но сейчас оно пришлось бы кстати. Он в очередной раз попытался начертить Печать Храбрости. И снова у него не вышло. Колдовать в этой комнате мог только Марк. Покинуть эту комнату Луций мог только в сопровождении Марка. Цепной пес победил. Марк исполнял приказ.

Скрипнула дверь. Луций скользнул взглядом по вошедшему рабу. Тот опустил голову, скрывая перевязанное бинтами лицо, и тенью встал у шкафа. Следом за ним широким шагом в комнату вошел Публий. Луций расправил плечи и улыбнулся.

– Я невиновен. Но думаю, ты и сам знаешь.

– Барбус Биола с тобой бы поспорил. Гражданина Республики ты все-таки убил, так что не взывай к моему чувству справедливости. – Публий взглядом велел ему подняться. Луций не сдвинулся с места.